Глава 3. Рая

— Что не надо? Я еще ничего не сделал, а ты уже трясешься, как щенок, — меня почти парализует, пока он нагло тащит меня на мой же диван, заляпанный кровью.

Я мотаю головой, пытаюсь сообразить, что делать в ситуации, в которой собственно нет выхода.

Вскрикиваю, когда его наглая лапа накрывает мой зад, сжимая с такой силой, что вот-вот оторвет кусок мяса. Я и сама для него кусок мяса. Адреналин, алкоголь, антибиотики. Лютая смесь для такого, как он…

Внутренний голос, инстинкт самосохранения подсказывает, что нужно просто успокоиться, просто дать ему сделать все, что он хочет.

Но вся моя сущность сопротивляется даже мысли лежать бревном и позволить растоптать меня как личность.

— Помогите! — умоляю, но в этот момент лицо Адама окрашивается всеми оттенками радуги от бомбанувшего фейерверка, а в голове взрывается мысль, что сейчас на адреналине после стрельбы, боли на фоне ранения, голода этот зверь не будет знать жалости.

Ему бы ошейник и намордник, но он уже валит меня на диван, часто дыша сверху. Остается только воззвать к голосу разума.

— А как же Кристина… Она вас так любит… И она моя подруга. Я не могу ее предать.

— А ты ей не говори ничего, какая проблема-то, — хмыкает он, задирая платье так высоко, что видны мои трусы. Я пытаюсь увернуться, пытаюсь свести ноги как можно плотнее, но Адам с силой домкрата раздвигает их, накрывая меня горячим телом.

Я отворачиваюсь, когда его лицо оказывается над моим.

Боже, какой кошмар… Я так и знала, что нельзя было открывать.

Знала же!

Сейчас все кажется бесполезным. Крики перекрывают новогодние фейерверки, а попытки вырваться — удушающая сила моего пациента.

— Нельзя было тебя спасать, — хриплю, когда он накрывает меня ладонью между ног. Поднимаюсь всем телом, пытаясь его спихнуть, но он только смеется.

Смешно ему!

— Отпусти, боже, зачем тебе это…

— Моего «хочу» всегда достаточно, — сдирает с меня кофту, впиваясь в грудь своим жалом.

Щекотно, больно, унизительно…

Я вою как раненая собака… Раненая.

Подлезаю рукой между нами. С трудом получается, он словно прилип ко мне всем телом, тычется огромной кувалдой, очевидно решив в благодарность просто порвать меня надвое.

— Остановитесь… Пожалуйста, — предупреждаю, но он качает головой, мучая мою грудь своим ртом.

На лоб капает капля пота, тело покрылось испариной от попыток остановить это безумие.

Но вот мои пальцы нащупывают плотный бинт и резко за него дергают.

Насильник воет зверем, и мне удается спихнуть его с себя.

— Сука, ты же сама хочешь… Еще спасибо потом скажешь… В догонялки хочешь поиграть? Игры я люблю…

Рвусь к двери, чтобы выбежать наружу, но успеваю лишь дойти до прихожей, как в ногу впивается стальная рука. Я просто падаю на колени.

— Хватит, пожалуйста, — вою во весь голос, срывая горло, но он подтаскивает меня к себе, заставляя проехаться на животе по ковру.

— Давай ты будешь Снегурочкой, а я злым серым волком.

Он накрывает меня собой, обхватывает шею, слизывает слезы.

— Вкусная Снегурочка…

— Пожалуйста… Пожалуйста… — умоляю, но понимаю, бессмысленно, он уже раздвинул мне ноги и примостился между. — У меня никого, никогда…

Но он не слышит, только пыхтит мне в ухо, лижет, как чертов пес, мою шею, пытается толкнуться…

— Сволочь… Скотина! Чтобы ты сдох, — ору, кусая губы в кровь, пытаясь пихнуть его локтями, достать, отползти.

Тошнит от того, как он плюет на свою руку и пихает ее мне между ног, размазывая там все своей мерзкой влагой.

— Сейчас, чутка смажем.

В следующий миг глохну от собственного крика, когда чувствую вторжение.

Безжалостное.

Резкое.

Грубое.

В этот миг я даже жалею, что не дала Толику. Он бы точно был нежным… Точно не таким жестоким.

— Больно! Господи, как же больно! — ору под выстрелы радостных залпов за окном. — Ублюдок.

Он еще и тормозит внутри, замирает, дышит в ухо.

— Целка?

— Да пошел ты…

— Вот так подарок под Новый год. — Вою, заглушая его голос, чувствуя адское жжение, словно раскаленную смолу заливают. — Да не ной… Первый раз только больно.

Надежда, что он остановится, меркнет как свет перед глазами.

— Какая же узенькая… Просто космос. Такая сладкая девочка и без мужика… Непорядок.

Он еще что-то говорит, но я лишь чувствую, как он елозит внутри, растягивая меня под себя. В следующий миг он выходит, заливая мое любимое платье своей семенной жидкостью. Я лишь скулю в кулак, пока он меня переворачивает.

— Сейчас отлижу, еще и спасибо мне скажешь.

Спасибо?!

Сквозь унижение и страх рождается ненависть. Такой силы, что лучше ему держать все острые предметы подальше, потому что больше я никогда ему не помогу…

Никогда.

В следующий миг поднимаю ногу и бью со всей силы ровно в рану.

Он воет, а я делаю рывок к двери.

И снова ошибка, потому что он просто берет меня за растрепанную косу и тащит в гостиную, прямо под чертову елку. Достает ремень из брюк, приковывая меня к батарее. Связывает так, словно и не ранен.

— Ты не врач, ты садистка.

Боль снова захлестывает изнутри, адреналин от ненависти перестает действовать как анестетик. Сворачиваюсь жгутом, поджимая колени к животу.

— Что тебе дать? — садится он на диван и тяжело дышит.

— Дать? Нож, чтобы вырезать твое сердце. Но, боюсь, я его там не найду.

Мельком вижу, что рана открылась и кровь струйкой потекла по телу. Если он сейчас отключится, я останусь здесь лежать с трупом.

— Развяжи меня, я помогу.

Он откровенно ржет и тяжело поднимается.

— Не умеешь ты удовольствие получать. А стерва такая, потому что не трахалась никогда. Но мы это исправим, — держась за стену, он подмигивает мне и идет в коридор. Приносит аптечку. Достает бинты, убирает одну повязку и ловко накладывает другую.

— Не смотри так, я еще слишком молод, чтобы умирать.

Тело дрожит, мысли путаются, а перед глазами мелькает свет гирлянды.

Наконец шум от фейерверков стихает, а мой насильник засыпает. Я дергаю ремень, который так плотно перетянул руки, что становится больно. Больно в руках, больно между ног, но самое главное больно в душе от мысли, что столь светлый праздник теперь осквернен такой грязью.

Хочется перед родителями извиниться, что я больше никогда не смогу его отмечать, больше никогда не смогу верить людям. Особенно мужчинам. А самое страшное, больше никогда не захочу им помогать. Если, конечно, этот урод оставит меня в живых.

Страшно, что по миру ходят вот такие оборотни, которые с виду похожи на очень симпатичных людей, а внутри являют собой настоящих монстров, которые так часто показывают в японских мультиках.

А если закричать? Меня услышат? Но проснется сам Адам, и что сделает? Прошло полтора часа, значит, он снова может быть физически возбужден, что снова принесет мне боли и страдания. А может быть он просто изобьет меня, явно же у него все задатки садиста.