Глава 5

Анна

Всю дорогу домой в переполненном автобусе я сжимала сумку так, что немели пальцы. В ушах стоял его голос. Холодный, ровный. «Почему дверь была не заперта?». Он смотрел на меня, будто я не человек, а неисправный механизм, который принесли в его мир.

Сашка встретил меня на пороге с вопросом про конспект по биологии, но я прошла мимо, прямо в ванную. Я включила воду и уставилась на своё отражение в зеркале. Лицо было бледным, глаза горели. От чего? От злости. От унижения. Я, которая сутками не сплю, чтобы поставить кого-то на ноги, которая видела столько настоящей боли и подлости… И этот пижон в дорогом пальто считает меня шарлатанкой? Воровкой? Я вышла из ванной, села за стол, где Сашка разложил учебники.

— Что случилось? — он сразу спросил, отложив ручку. Брат рос не по годам внимательным.

— Ничего. Устала.

— Не ври. На тебе лица нет. Тебя там что, обидели? — его голос стал жестче. В шестнадцать он уже мнил себя моим защитником.

— Да нет, Саш… Просто клиент попался неадекватный. Всё нормально.

— Увольняйся, — просто сказал он. — Денег там не таких, чтобы терпеть хамов.

Я молчала. Он был прав. Денег там не таких. Но было слово, данное бабушке. И была Клавдия Петровна с её дрожащими руками и испуганными глазами. Она-то здесь ни при чём. Она была жертвой, такой же, как я, только в золотой клетке.

На следующее утро, ещё до смены, я позвонила своей бабушке. Мне нужно было выговориться. Нужно было, чтобы кто-то подтвердил: я не слетела с катушек, это он — чудовище. Бабушка выслушала меня очень тихо. А когда я закончила, в трубке повисло тяжёлое молчание.

— Анечка… солнышко… — наконец сказала она, и в её голосе я услышала не возмущение, а какую-то виноватую тревогу. — Прости меня старую. Я знала, что Марк… что он может быть резким. Клавдия мне говорила.

— Резким? — я чуть не закричала. — Бабушка, он меня в преступниках записал! Он думает, я пришла квартиру обчистить!

— Он не думает, он боится! — быстро возразила бабушка. — Он после всего, что пережил… его родители погибли, потом та девушка его обобрала… Он теперь ко всем так. Ко всем подозрителен. Он просто хочет защитить Клавдию. Она у него одна на всём белом свете.

Я закрыла глаза. История, конечно, душераздирающая. Но какое мне до этого дело?

— Мне всё равно, бабушка. Я не должна быть громоотводом для его психологических травм. Я ухожу.

— Подожди, Аня, умоляю! — её голос стал паническим. — Ради нашей старой дружбы с Клавдией! Ей так полегчало, что ты приходишь. Если ты уйдёшь сейчас, после ссоры с Марком… Она подумает, что это из-за неё. Ей станет хуже. У неё же сердце! Потерпи немного. Хотя бы недельку. Пока она окрепнет. Для меня. Ради Клавдии.

Она говорила так искренне, так испуганно, что мой гнев начал медленно тонуть в чувстве долга и какой-то отвратительной жалости. Опять. Меня наступают на горло, а я должна терпеть ради чьих-то чувств, ради чьей-то дружбы.

— Он опять придёт и опять будет… — начала я, но бабушка перебила.

— Он редко бывает. Он очень занятой. Может, ты его больше и не увидишь. А если и увидишь… Просто не обращай внимания. Делай свою работу. Ты же профессионал. Покажи ему, кто ты на самом деле. Не словами, а делом.

Покажи ему. Эти слова засели в мозгу, как заноза. Да. Именно. Он судил по одному взгляду, по незапертой двери, по кружке чая. Он не знал меня совсем. Он построил в голове карикатуру и напал на неё. Я села на стул на кухне и смотрела, как Сашка жарит яичницу. Сильная. Профессионал. Не словами, а делом.

— Хорошо, бабушка, — сказала я, и голос мой прозвучал чужим, слишком спокойным. — Я останусь. Неделю. Но если он хоть слово…

— Спасибо, родная! Ты моя умничка! — бабушка задышала с облегчением.

Я положила трубку. Сашка поставил передо мной тарелку.

— Остаёшься? — спросил он без осуждения.

— Остаюсь. Но теперь это будет война.

— Какая война? Ты же сиделка, а не спецназовец.

— Война за репутацию, — отрезала я. — Я буду настолько настолько безупречной, что этому невменяемому снобу будет не за что уцепиться. Он будет давиться собственными подозрениями.

Я говорила это больше для себя. Чтобы зажечь в себе хоть какой-то огонь, кроме обиды. Чтобы превратить унижение в цель.

Весь тот день в больнице я была сосредоточена, как никогда. Каждое слово пациенту взвешивала. Я тренировалась. Готовилась к бою, которого могло и не быть. Но я должна была быть готова.

Когда я пришла к Клавдии Петровне, я была другим человеком. Не той мягкой, отзывчивой Аней, которую она видела в первый день. Я была Светловой А.С., медсестрой. Я вежливо поздоровалась, сразу перешла к делу: измерила давление, проверила пульс, спросила о симптомах. Голос ровный, лицо — доброжелательная маска. Никаких лишних сантиментов.

Клавдия Петровна смотрела на меня с лёгким удивлением, но ничего не сказала. Она отвечала на вопросы, принимала лекарства. В квартире повисла почти больничная атмосфера. Я сделала всё, что было нужно: приготовила лёгкий ужин, убрала на кухне, разложила таблетки на завтра. Прощаясь, я сказала ровно то, что полагается: «До завтра, Клавдия Петровна. При ухудшении состояния звоните.»

Она кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на грусть. Мне стало немного не по себе, но я подавила это чувство. Сейчас нельзя было давать слабину. Никаких эмоций. Только безупречный профессионализм. Ради этого я и осталась. Чтобы доказать. Ему. Себе. Всем.

Выйдя на улицу, я вдохнула холодный воздух полной грудью. План был принят. Война объявлена. И я не собиралась проигрывать. Пусть этот Марк Вольнов попробует найти хоть одну трещину в моей броне. А потом, когда неделя пройдёт и Клавдия Петровна окрепнет, я уйду сама. С высоко поднятой головой.