Глава 1

Анна

Запах больницы — это навязчивая смесь антисептика и безнадеги. Он въедается в кожу, в волосы, под ногти. Сколько ни мой руки, этот запах остается, напоминая, что восьмичасовой смены мало. Что где-то хрипит в палате Василий Иванович, которому снова стало хуже, а его дочь приедет только завтра. Что у кабинета № 214 уже стоит очередь, и в глазах у людей — немой вопрос: «Доктор, а жить буду?». А я не доктор. Я всего лишь медсестра Анна Светлова, но почему-то этот вопрос читают и на мне.

Мой телефон завибрировал в кармане халата в тот момент, когда я выписывала очередное направление, стараясь, чтобы почерк не превратился в криптограмму. «Бабушка». У меня сжалось все внутри. Бабушка звонила редко и только по делу. Обычно это значило, что что-то случилось с Сашкой, моим младшим братом. Я судорожно смахнула вызов, прижала трубку к уху.

- Анечка, солнышко, ты не занята? — голос у нее был необычный, сдавленный, будто она плакала или очень старалась этого не делать.

- Баб, все в порядке? Сашка?

- С Сашкой все хорошо, учится. Это… это у Клавдии Петровны беда.

Клавдия Петровна. Ее подруга с юности, эдакая боевая старушка в бижутерии и с неизменной гордой осанкой. Жила одна в центре, в элитной квартире.

- Что случилось?

- Микроинфаркт, — бабушка выдохнула в трубку слово, от которого похолодела спина. — Вчера скорую вызывали, сегодня выписали. Домой. Она одна, понимаешь? Совсем одна. Родственник только один, внук какой-то, деловой, он с ней не живет, да еще и постоянно в разъездах. Сиделку нанять нужно, срочно. Но ты же знаешь, она человек гордый, чужих не любит…

Я уже видела, к чему дело клонит. Усталость накатила тяжелой волной.

-Бабушка, у меня две работы. И Сашке ужин приготовить надо, и…

-Анечка, она умоляла, — голос бабушки дрогнул по-настоящему. — Она сказала: «Валя, только твоя Анна. Она добрая, у нее руки золотые, я чужую не вынесу». Она плакала, понимаешь? Плакала.

Я зажмурилась. Перед глазами поплыли круги от флуоресцентных ламп. Стояла очередь. Пахло хлоркой. А где-то там, одна, плакала старая женщина после инфаркта. И звала меня. Мою бабушку, а значит, и меня.

-Я… я не могу быть там круглосуточно. Только на несколько часов в день.

-Конечно, конечно, солнышко! Она согласна на все условия! Ты же не откажешь? Ты же моя умничка, самая отзывчивая.

Отзывчивая. Проклятие и благословение в одном флаконе. Я еще раз взглянула на очередь у кабинета, на часы.

-Ладно. Адрес скажи. Заеду завтра, после дневной смены. Но, баб, только на осмотр и на первые дни. Пока не найдем кого-то постоянного.

Она прошептала благодарности, адрес, и в ее голосе появились прежние, живые нотки. Я положила телефон в карман, ощущая странную тяжесть на плечах. Не просто усталость. Предчувствие. Вечером, когда я разогревала для Сашки макароны, он, уткнувшись в учебник, спросил.

- Ты утром опять куда-то? У тебя же вроде выходной.

- Бабушкиной подруге помогать надо. Она заболела.

- Она заплатит? — Сашка поднял на меня серьезный взгляд. В свои шестнадцать он считал каждую копейку чаще, чем я.

- Надеюсь. Но не в этом дело.

- Все в этом дело, — буркнул он. — Тебя все используют, Анка. Потому что ты не можешь сказать «нет».

Он был прав. Но сказать «нет» плачущей в трубку бабушке и ее одинокой, больной подруге — это было выше моих сил. Я погладила его по стриженым вихрам.

- Съешь и садись уроки делать. Про «использование» я сама все знаю.

Перед сном я стояла под душем, пытаясь смыть с себя этот день. Вода была горячей, почти обжигающей. Я думала о Клавдии Петровне. Об инфаркте. О том, какой страх должно испытывать, когда твое сердце, эта неутомимая мышца, вдруг предает тебя. Мои руки знали, что делать в таких случаях. Руки не подводили. В отличие от всего остального в жизни. Завтра. Завтра я заеду, осмотрю, успокою. Сделаю все, что в моих силах. А потом вернусь в свою реальность: к счетам, к Сашке, к больнице, где запах безнадеги — мой основной парфюм.

Я тогда еще не знала, что этот звонок бабушки выдернет меня из одной колеи и бросит под колеса совсем другой жизни. Где будет пахнуть не хлоркой, а дорогим деревом и холодным высокомерием. И где мое отзывчивое сердце окажется под прицелом.