Глава 8.2
– Хорошо. – Я задумался над тем, стоит ли обрисовывать ей все возможные ситуации, или достаточно описать только этот случай. Нет, лучше, пожалуй, говорить все, как есть. Так ей будет проще понять ответы на те, опасные вопросы – если, конечно, мы до них доживем. – Ангел-хранитель уходит в трех случаях. Когда человек заканчивает свою последнюю жизнь. Когда человека больше не имеет смысла хранить...
Опять взвилась. Ну и как ей объяснять, когда она к каждому слову цепляется? Неужели люди действительно верят, что у каждого человека есть ангел-хранитель? Неужели им своих шести миллиардов мало – еще большую толкучку на земле устроить хотят? Терпение.
– Ты просила меня ответить на твой вопрос, – напомнил ей я. Говорить дальше было почему-то очень трудно. Стыдно признаваться в своем провале и страшно услышать ее согласие с необходимостью моего ухода. Я опустил глаза и продолжил, не глядя на нее. – И есть еще третий случай – самый тяжелый для ангела-хранителя. Он обязан уйти, если человек попросил его об этом.
Услышав в ответ: «Замечательно!», я даже дышать перестал. За ним последовало: «Нет, это – просто великолепно!» – в котором уже зазвенело возмущение. И затем – небрежно отмахнувшись от первого и третьего случая – она мгновенно причислила себя к тем, кого не стоит хранить. Я задохнулся, словно меня под дых ударили. Я, взяв за горло – мертвой хваткой – собственную гордость, признаю, что оказался недостойным ее, а она – походя – пальцем смахнула это со счетов, словно мошку со стола?! Ей приятнее себя в макулатуру списать? Что за мазохизм! Ладно. Придется выразиться определеннее. Если она так настаивает, будем вдвоем по моему достоинству топтаться.
– Нет, Татьяна, дело во мне. Мой случай – как раз тот самый, третий. У тебя будет другой ангел-хранитель, более тебе подходящий.
Ответом мне послужило молчание. Я упрямо смотрел в пол, боясь увидеть на ее лице, что она поняла, наконец – поняла и согласна, что от некомпетентных специалистов в серьезном деле следует избавляться. Сидит сейчас, наверное, и вспоминает все те случаи, когда внутренний голос (теперь-то она знает, чей это был голос!) подсказал ей неверное решение, натолкнул на дурацкий поступок, заставил потом саму себя стыдиться... Ничего, Татьяна, скоро у тебя будет лучший советчик. Это меня в утиль списывать нужно.
И вдруг молчание взорвалось возмущенным воплем: «Ну что ты врешь?». Я чуть не подпрыгнул. Я вру? Нет, это я вру? Да я же ей слова неправды не сказал! Я даже на те вопросы, к которым она еще не готова, отвечать не стал, чтобы не врать! Ах, это мне надоело! Она что, решила, что я сюда за приключениями явился?! Что? Что?! Кто это здесь мхом порос? Она вообще соображает, что несет? Амеба мхом поросла? Ну, это просто ... просто...
И тут она – уже на излете – выстрелила в меня последним вопросом: «Ты меня спросил?». Выстрелила. В упор. Из шокера. И в голосе ее звучало уже не только возмущение, но и ... слезы? Слезы?! Потому что я не спросил ее, какой ангел-хранитель ей не нужен? Да быть такого не может!
У меня сама собой дернулась вверх голова, а глаза впились ей в лицо. Не может быть. Этого не может быть. Она хочет, чтобы я исчез, или не хочет; но слезы? Она чуть не заплакала, потому что я должен уйти? Или потому, что я с ней не посоветовался? Или потому, что считает себя скучной? Да скажи ты хоть что-то!
Дождешься от нее. Опять маску на лицо нацепила, глаза опустила, и сидит себе – кофеек попивает как ни в чем ни бывало. Да что же это такое?! Сначала прогнала меня, как пса последнего, затем интерес у нее проснулся к моей персоне – вопросами засыпала. А потом еще лучше: когда ответил я ей на эти вопросы, ничего (почти) не скрывая, во лжи меня обвинила. Да еще и накричала так, словно я ее в лучших чувствах обидел. Что это за игры? Я ей, не щадя свое самолюбие, все рассказал – теперь и она мне все начистоту выложит, не ходя вокруг и около.
Я вдруг понял, что стоять у окна, замерев и приклеившись к подоконнику, мне больше не обязательно. До тех пор, пока я из нее правду не вытащу, никакая сила меня отсюда не выковыряет. Одним прыжком я ринулся к столу и сел на табуретку. Руки я, правда, предусмотрительно положил недалеко от края стола – в крайнем случае успею за него схватиться; пусть вместе с ним и тащат.
Она испуганно отшатнулась и вскинула на меня глаза – и больше их не отводила. На мгновенье в них что-то мелькнуло, но что именно, я не успел понять. Я навалился грудью на стол, пытаясь поближе всмотреться в ее лицо, понять, что она опять от меня скрывает. Даже сидя, ей приходилось смотреть на меня снизу вверх – сколько раз я наблюдал, как она вскидывала свои лучистые глаза на других, и завидовал им. И, пожалуйста, дождался своего часа; вот только на меня она смотрела с вызовом.
– Чего уставился? – процедила она сквозь зубы.
Внезапно до меня дошла ирония ситуации. Мы словно местами поменялись: вчера она сидела на этом самом месте и, уставясь на меня, велела мне убираться вон. А сегодня решила в кошки-мышки со мной поиграть? Я, видишь ли, ни о чем ее не спросил! А был у меня такой шанс? Крепко стиснув зубы, чтобы не заорать, я сказал: – Ты ... представить себе не можешь, сколько раз я хотел спросить тебя о ... обо всем. – И продолжил, четко выговаривая каждое слово, чтобы освежить ее память и не оставить больше никакой лазейки. – Но вчера – сидя на этом самом месте – где сижу сейчас я – и глядя мне прямо в глаза – ты попросила – чтобы все – все до единого! – оставили тебя в покое.
Она чуть прищурилась, все лицо у нее сморщилось, и в глазах мелькнула паника. Да-да, дорогая моя, тебе придется объяснить мне, что ты вчера имела в виду. Не буду я больше догадываться – все равно я все время ошибаюсь. Будь добра высказаться напрямик.
– Ну и что? – беззаботно спросила она.
У меня отобрало дар речи. Как это – ну и что? Сказала, что ли, и тут же забыла? Это что, минутная вспышка была: отстаньте все от меня, видеть вас не хочу – только слова мои всерьез не принимайте? Пропустить их мимо ушей извольте? Но тут уже мой внутренний голос напомнил мне, что вчера я сам хотел, чтобы она не держала в себе все обиды, чтобы выплеснула их, облегчила душу. Неужели я сам себе все это устроил? Но меня-то за что прогонять? В чем моя-то ошибка была?
Вот об этом я ее и спросил.
В ответ она опять вспылила. Я, видишь ли, ее подслушивал; она, видишь ли, не со мной говорила и о моем присутствии вообще не догадывалась, поскольку я от нее прятался... Но опять – опять! – что-то шепнуло мне, что есть в ее словах логика. Она ведь действительно вчера ничего обо мне не знала; а тут еще весь мир на нее ополчился... Как это – откуда я об этом знаю? Она хоть одним ухом слушала, что я ей уже битый час твержу?
Но злость моя уже улеглась – чего не скажешь об удивлении. Что бы она ни думала, произнося эти слова – она их сказала, за чем должна была последовать незамедлительная реакция. Почему же ничего не случилось? Но лучше еще раз уточнить. Я поднял руки, крепко сцепил пальцы и уперся в них подбородком. – Ты что, действительно просто так сказала, не имея в виду ни меня, ни других? Это – очень важно. Я совершенно не понимаю, что происходит.
Она опять что-то возмущенно затараторила – я же напряженно размышлял. Может, правила за три года изменились? Может, теперь каждый случай отказа от ангела-хранителя рассматривается глубже, чтобы избежать недоразумений? Вряд ли. Меня бы об этом поставили в известность. Наверное.
Тут до меня дошло, что она снова меня о чем-то спросила. А, ей интересно, что именно я не понимаю. Я глянул за окно, в невидимые в ночи небеса, собрался с силами и сказал, сам не зная, то ли к ним обратился, то ли ей ответил: – Я не понимаю, почему я все еще здесь.
Она вновь отреагировала почти мгновенно, но ... иначе. Явно не осознавая этого, она наклонилась вперед, приблизив ко мне лицо, и – на этот раз очень спокойно – принялась повторять, что произошло глупое недоразумение, и что у нее не было намерений избавляться от меня. В тоне ее звучала какая-то непонятная настойчивость. Хочет она, что ли, чтобы я остался? Надолго этой настойчивости, правда, не хватило, и под конец она отдала право решения мне. Ох, не любит же Татьяна добиваться чего-то! Ей всегда проще чье-то решение принять, на мудрость судьбы положиться.
Я отвел взгляд от окна – ничего-то я там не увижу, а на Татьяну мне всегда смотреть приятно. Вот сидит передо мной ежик взъерошенный, на весь мир иголки наставивший: не подходи ко мне, я – страшный! Нет, насколько все же лучше ее видно с этой табуретки, чем из моей вечной засады между холодильником и диванчиком! Я бросил туда взгляд, вспомнил, сколько раз рассматривал оттуда ее профиль, улыбнулся и принялся объяснять ей правила взаимоотношений ангела-хранителя со своим человеком.
Как только я дошел до своей вероятной – в самом ближайшем будущем – замены и упомянул, что замена эта произошла бы совершенно незаметно для нее, она опять вскинулась. Возмутило ее, конечно, то, что с ней опять не посоветовались. Хотел бы я видеть эту сцену: контрольная комиссия обсуждает с человеком кандидатуры претендентов на должность его ангела-хранителя! Затем – не переводя дыхания – она поинтересовалась, почему я решил ей показаться.
А вот это – хороший вопрос! Честно говоря, я и сам не мог понять, почему она меня увидела, но на фоне отсутствия реакции контрольной комиссии эта загадка казалась мне весьма малозначительной. Скорее всего, ее слова совершенно выбили меня из колеи, и потом – мне так не хотелось уходить, я был так занят поисками причин, чтобы остаться, что забыл о всякой бдительности. А тут и она еще неожиданно проснулась. Стечение обстоятельств. Так я ей и сказал.
Ее же это простое объяснение не удовлетворило. Она пошла дальше: почему я показался ей во второй раз? А вот это уже совсем другое дело! Перейти в видимое состояние осознанно было не так-то просто. И говорить об успешно завершенном трудном деле – всегда приятно. Даже если потом тебе за него голову оторвут, фигурально выражаясь.
Вспомнив о грядущей расплате, я вновь отчетливо осознал, как мало времени у меня осталось. Если я хочу хоть что-то узнать, пора переходить к своим вопросам. И в первую очередь, к самому главному: в чем состояла моя ошибка? Или ошибки. Она мне опять ничего не ответила, заявив, что не имела – и не имеет – ни малейшего представления о каких бы то ни было моих действиях, не говоря уже о промахах.
Пришлось объяснить ей природу взаимосвязи между человеком и его ангелом-хранителем. На этот раз ее реакция меня уже не удивила. Естественно, она возмутилась. Когда на нее люди со всех сторон давят, это – ничего, это она терпит; а вот с моей стороны это было возмутительное вмешательство. Ничего-ничего, если все пойдет, как нужно, однажды она и сама попробует, каково это: хранить в руках ежика – без перчаток.
