Главы
Настройки

Глава 8.3

Когда я спросил ее о внутреннем голосе, она как-то насторожилась. Признала его существование, но неохотно. Странно. Обычно люди с удовольствием говорят о своих предчувствиях и интуиции, а она и это от всех прячет. Хочет этого собеседника только для себя оставить или не хочет признаваться, что хоть кого-то слушается? Когда же я напомнил ей некоторые типичные примеры своего воздействия, она – в самом прямом смысле – разинула рот. И в этот момент – впервые – я почувствовал, что она мне все-таки, пожалуй, верит. Не до конца еще, конечно, но начало положено.

Но если я решил быть честным, то придется идти до конца. Нечего мелочами хвастаться, нужно признаться ей, что в серьезных вопросах помощи ей от меня было мало. Пусть видит картину со всех сторон, пусть знает о моих недостатках, пусть еще раз подумает, а не нужен ли ей кто-то более опытный, компетентный... Ну и с чего она сейчас разулыбалась? Я, как на исповеди, все грехи свои стопочкой выкладываю, а она сияет, словно я ей дифирамбы пою! Ах, примеры ее интересуют! В памяти моей тут же всплыла история с французом. И как я чуть вообще не проглядел проблему, и в какую ярость она меня привела, когда я все-таки ее заметил, и как ошарашил он меня своим предложением, и какую зависть оно во мне вызвало... И я не смог-таки удержаться, чтобы не спросить ее, что она решила ему ответить.

Ответила она мне опять уклончиво. Не знает, мол, еще: сначала решила отказаться, потом интересно ей стало... И потом она сказала нечто такое, от чего я остолбенел.

Ей ... хочется ... разговаривать ... СО МНОЙ?

Ей хочется разговаривать со мной. Хочется. Разговаривать. Со мной. Болван. Идиот. Полный, совершенный, стопроцентный идиот. На мгновение во мне замерло все: дыхание, сердцебиение, мысли в голове. Вместо мыслей в голове у меня билось неоновой рекламой только одно это слово: ИДИОТ. Почему я раньше не догадался, что если она слушает этот свой (а вернее, мой) внутренний голос, то он может быть ей интересен? Почему я раньше не попробовал объясниться с ней? Почему я раньше не рискнул показаться ей? Сколько времени потрачено впустую – на глупые, бесполезные, мучительные раздумья!

И тут я заметил, что у нее опять заблестели глаза. Яростным блеском, но влажным. Господи, да она же сейчас, по-моему, или опять слезы глотает, или пощечину мне отвесить готовится! Она, что, решила, что я ее тупицей назвал? За то, что она хочет со мной разговаривать?

Я вдруг снова разозлился. Раньше она не могла мне об этом сказать – ну хоть намекнуть как-то? Молчунья чертова! Все ждет, когда за нее судьба решит, а самой эту судьбу за рога взять? Сдерживаясь из последних сил, чтобы не схватить ее за плечи и встряхнуть так, чтобы зубы клацнули, я прорычал: – Ты хоть можешь себе представить, на что я был готов ради возможности поговорить с тобой, узнать, о чем ты думаешь?

Она отчаянно заморгала, все так же глядя мне в глаза. Несмотря на мою вспышку, страха в ее взгляде так и не появилось, но каким же он был живым! Сколько чувств в нем кружилось! Смятение, радость, остатки обиды, любопытство... О, любопытство в ее взгляде прямо через край переливалось. И молчать Татьянино любопытство никогда не умело.

– Что ты имеешь в виду – узнать? Ты же – ангел-хранитель; ты должен и так все про меня знать, все мои мысли читать на расстоянии, все мои настроения наперед угадывать...

Я охнул и рывком нагнулся к ее лицу. Она отшатнулась – от неожиданности, не от страха; в глазах ее и тени испуга не мелькнуло, но затем, плотно сжав губы и прищурившись, она вернулась на прежнее место. И принялась сверлить меня взглядом. Исподлобья.

Я был уже за пределами бешенства. Что там я должен? Все о ней знать? Каким образом? Собирая, как нищий-бродяга, ничтожные обрывки разговоров? Намеки разгадывая? Я три года пытался уберечь ее от всего, что только мог себе представить, ничего о ней не зная! Кто бы на моем месте не ошибался? Я вдруг понял, что произношу эти мысли вслух. Начал я, наверно, тихо – так тихо, что даже не заметил того, что говорю. Но сейчас я услышал свой крик. Фу, черт, еще соседи придут – опять придется прятаться. А я еще этот разговор не закончил. Я продолжил чуть тише: – У тебя вроде все мысли на лице написаны, но я не уверен, что читаю их правильно. – И затем, почти шепотом, у меня вырвалось: – Я, пожалуй, поэтому и уходить не хотел: вот исчезну – и так и не узнаю, что же с тобой дальше будет.

Она слушала меня, все шире раскрывая глаза, и ни разу не поморщилась – даже тогда, когда я совсем в раж вошел. Мне стало как-то неловко. Вот это выдержка! Когда она на меня кричала, во мне спокойствия ни капли не было, я каждые две минуты вскипал. Молчал, правда. А она и бровью не повела – дала возможность выплеснуть все, что накопилось. И чего я на нее разорался? Она же не виновата, что я ее мысли читать так и не научился, что у меня смелости не хватило раньше с ней заговорить, что меня заставят-таки, наверно, уйти... Ну если и заставят, то тихо я все равно не уйду.

– А ты действительно не хотел уходить? – вдруг спросила она.

– Нет! – яростно выдохнул я, мотнув головой к окну. – И не хочу! – Глянув на нее, я заметил, что даже ее выдержка начинает, похоже, давать трещины. – Это я не тебе.

– А кому? – тут же загорелась она.

– Неважно. Все равно слушать не будут. – Сейчас, пожалуй, говорить им что-либо бесполезно, но когда меня поставят перед контрольной комиссией... Я им все скажу. Я им объясню, что если мы храним не бездушные предметы, а Личности, то имеем полное право вступать с ними в контакт, учитывать их психологию и строить с ними отношения согласно конкретной ситуации. Я им напомню, что, если они посылают нас засевать минное поле – без карты, вслепую – то просто обязаны прислушиваться к нашему мнению и опыту...

Она отвлекла меня от этой революционной речи вопросом: – А почему ты не хотел уходить?

Почему, почему? Вспомнив отдельные моменты из прошедших трех лет, я даже развеселился. Да интересно мне с ней было, вот и все. С таким загадочным феноменом, как она, я впервые в своей практике столкнулся. И, судя по всему, в последний раз. Либо меня вообще больше к людям не пошлют, либо – после штрафных работ – мой следующий человек по сравнению с Татьяной мне пресным покажется.

От этой мысли мне завыть захотелось. У нее тоже уголки губ опустились, брови в домик сложились – мне еще хуже стало. Но ненадолго. Слушать Татьяна умеет всех, а вот в отношении меня лично у нее непревзойденный талант удивлять. И как ей это удается? Я ведь тоже не первый день на земле нахожусь, но от ее предположений со мной чуть приступ не случился.

Начальники-архангелы учли мои пожелания? Ну да, конечно, больше им делать нечего. Вот каждое утро собирают наши пожелания, а после обеда начинают их учитывать. У нас пожеланий быть не может – ни в выборе задачи, ни в ее решении; мы ее просто обязаны выполнять – без сигналов о неудачах.

Сигнал до них не дошел? Хотелось бы надеяться, но не стоит. До них все сигналы отсюда доходят. Это же не земная телефонная связь в гористой местности. Только почему тогда я все еще здесь? Непонятно... Что-то меня это тревожить начинает.

Что-что она им сейчас пошлет? Еще один сигнал? С просьбой аннулировать ранее поданное заявление? Ах, она меня еще и охарактеризует! Благодарность попросит объявить? Может, еще письменно, в приказе, с занесением в личное дело?

Меня настиг-таки приступ истерического хохота. Вот это я хотел бы видеть. Нет, если честно, не хотел бы... Меня уже почти трясло, но я изо всех сил сдерживался, чтобы не обидеть ее. Она ведь из лучших побуждений... Я заметил, что она закрыла глаза и плотно сжала губы, которые так и норовили расползтись в улыбку. Значит, тоже представила себе эту сцену. Вот с чувством юмора у нее все в порядке, слава Богу. Можно не очень-то и сдерживаться. Но – на всякий случай – пусть она первая рассмеется. А то объясняйся потом, что я не над ней смеюсь...

Она открыла глаза и, глянув на меня, громко расхохоталась. Я тоже. Приступ задержался. Я смеялся, уже просто глядя на нее – ее веселье было таким заразительным, что я просто не мог сдержаться. У нее уже слезы выступили – но это были хорошие слезы. Она стерла их тыльной стороной ладони и, наконец, немного успокоилась.

– Вот это я и имел в виду, говоря, что с тобой – не скучно, – проговорил я, отдуваясь.

– Ну и что здесь плохого? – тут же отреагировала она.

Да ничего плохого – пока просто представляешь себе такую ситуацию. Действительно смешно. На чувстве юмора все здоровье человеческое держится; от такой встряски с него вся окалина душевная слетает. Но случись такое на самом деле... Я объяснил ей – в шутливом тоне, конечно – что бы со мной произошло, пошли она свой второй сигнал. И тут... От этой встряски с меня слетела не только окалина, но и последние остатки защитных рефлексов; и с языка у меня сорвалось – неожиданно для меня самого – то, о чем я не имел права даже думать.

– Из меня бы пособие сделали для ангелов-стажеров: Вот, мол, смотрите и запоминайте, что происходит с тем, кто начинает испытывать привязанность к своему человеку вместо того, чтобы действовать профессионально и хладнокровно.

Я похолодел. Что я делаю? Испытывать интерес к человеку – это еще куда ни шло; но привязанность? Это же – мои проблемы! Ей-то они зачем? Может, не заметит?

– А ты начал? – Все она, конечно, заметила.

– Что? – попытался я принять непонимающий вид.

– Испытывать привязанность?

Я прочистил горло и заерзал на табуретке, бросая вокруг себя отчаянные взгляды в поисках хоть какого-то выхода. Чем, чем, чем ее отвлечь? Вдруг я заметил часы у нее на руке. Вот оно, спасение!

– Что? – спросила она, удивленно глянув на руку.

– Ты знаешь, который час? – Сейчас нужно немедленно отправить ее спать, а завтра я уж буду повнимательнее.

Глянув на часы, она удивленно вскинула бровь, но тут же тряхнула головой и пожала плечами.

– Три часа. Ну и что?

– А то, что тебе поспать нужно. Тебе же на работу идти. – Раз меня пока не отозвали, значит, я должен вернуться к своим обязанностям. Тем более, если они помогут мне исправить грубый промах. – Может, это уже и не мое дело, но я не хочу, чтобы тебя завтра из-за меня ветром шатало.

И тут у меня начались необычные проблемы. Раньше, когда я давал ей разумный совет, она меня слушалась. По крайней мере, в большинстве случаев. И ведь не видела меня, не слышала, даже ничего не знала обо мне – а слушалась. Теперь же, после того, как я объяснил ей, почему давал ей эти самые разумные советы, она заартачилась. Не пойду, и все. Я попробовал было уговорить ее, взывая к ее разуму, но она тут же затараторила об экстренных ситуациях, о своем праве принимать в них решения (это – Татьяна-то!) и о своих аргументах на этот счет. Ладно, аргументы – это интересно. Это – как раз то, что я так давно хотел услышать. Вот и сбылись мои желания. Сейчас она меня огорошит.

Скачайте приложение сейчас, чтобы получить награду.
Отсканируйте QR-код, чтобы скачать Hinovel.