Глава 8.1
– Как ты сюда забрался? – спросила она с искренним любопытством, чуть склонив голову к плечу.
Тьфу, опять неправильно угадал. Нет, ну, это уже – просто обидно. Я изо всех сил стараюсь оттянуть момент расплаты, цепляюсь за малейшую возможность продлить этот первый и последний разговор, а она меня за вора-неудачника приняла!
– Татьяна, я здесь уже три года, – буркнул я, и только потом понял, что сделал.
Все. Теперь отступать мне некуда. Теперь я уже не выкручусь, теперь мне придется ответить на все ее вопросы. Вот сейчас они горохом посыплются. Ха. Я представил себе, каким ужом придется тому, следующему, изворачиваться, чтобы сгладить из ее памяти такое. А вот не выйдет! А вот не забудет она, что хоть три года рядом с ней был кто-то, кому было интересно, о чем она думает. Чего, правда, этот кто-то так и не узнал. Пока, как этот кто-то надеется. Ладно – карты на стол.
А где вопросы? Почему она опять молчит?
Татьяна все так же смотрела на меня ... и хмурилась. У нее не просто сошлись на переносице брови, как тогда, когда она глубоко задумывалась. Брови эти как-то подергивались, и губы то поджимались, то выпячивались. И потом смотрела она уже не на меня, а куда-то сквозь меня. Я что, опять разматериализовался? Я скосил глаза на свое плечо и чуть шевельнул им. Да нет, вроде я пока на месте.
У нее вдруг скривилось лицо. Неужели движение мое заметила? Если она меня бандитом считает – тогда понятно: решила, наверно, что я плечи расправляю перед броском на ушедшую в размышления жертву. Затем она вдруг прищурилась и вновь окинула меня взглядом с головы до ног. Она, может, еще сопротивляться вздумала? Фильмов насмотрелась, где героиня отражает нападение громилы с помощью ногтей и знаменитого колена? Вот убил бы тех, кто такую чушь снимает! Женщине нужно в сторону сворачивать, лишь издалека заметив опасно-подозрительную личность... М-да. Здесь ей, правда, сворачивать некуда, да и опасно-подозрительный я совсем не вдалеке стою. Неужели я действительно кажусь ей опасным?
– Да кто ты такой? – напряженно спросила она, и даже чуть наклонилась в мою сторону, с явным нетерпением ожидая ответа.
Вот он – момент истины. Она меня видела; она меня слышала; она в меня даже пальцем ткнула – и, тем не менее, все это можно было еще как-то исправить. Внушить ей мысль, что сны бывают покруче любой фантастики, что воображение с людьми и не такие шутки играет... Непростая задача, но вполне возможная. Но если я сейчас отвечу ей правдой... А я отвечу! И тогда меня, наверно, не то что отзовут – за шиворот отсюда сразу выдернут. Ну и черт с ним! Мне хочется сказать ей правду, а то – «Я – никто». Я – очень даже кто. По крайней мере, был им.
– Я был твоим ангелом-хранителем, – произнес я с расстановкой – и приготовился к неминуемым последствиям.
И ... опять ничего. Ну, совсем ничего. Они, что, с ума там все посходили? Что за халатное отношение к своим обязанностям? У них прямо под носом, можно сказать, устои рушатся, а они? Хоть бы оплеуху какую-нибудь для порядка дали: ты, парень, мол, совсем зарвался! Уй, сейчас накличу... Я поежился.
Все так же молча, Татьяна отвернулась от меня, взяла в руки чашку с кофе (вот не забыла же!) и – глядя прямо перед собой – пошла к диванчику. Осторожно поставила чашку на стол. Прежде чем сесть, внимательно посмотрела на диванчик. Примеривалась, наверно, чтобы опять на угол не рухнуть. Сложила руки на столе... нет, опять ими за голову схватилась и принялась сосредоточенно рассматривать чашку. Я словно перестал для нее существовать. Может, они потому и не реагируют, что она мне явно не поверила? Дают мне возможность самому убедиться в тщетности прямого контакта с человеком? Сидят там, наблюдают, развлекаются от души, ждут, пока я смирюсь с поражением... А я все равно не уйду! Пусть отдирают меня от этого подоконника, или вместе с ним и выдергивают! Как они собираются потом объяснять ей его отсутствие? Как она их внушениям поддастся, если моим словам, в лицо произнесенным, не верит?
– Татьяна, я тебе не кажусь, – с отчаянием в голосе повторил я, чуть повернувшись к ней – для убедительности.
Она подняла на меня глаза. Ох, и не понравился же мне этот взгляд! Так на избу-развалюху, оказавшуюся на месте обещанного коттеджа со всеми удобствами, смотрят. У людей что, и для призраков свои каноны есть? А я в них не вписался?
– Слушай, чего ты там столбом маячишь? Сел бы, что ли, – сказала вдруг она.
Я оторопел. Она поверила? Первый вопрос: во что? Второй: радоваться мне этому или не очень? Раз сесть предложила, значит, уже не считает меня ни видением, ни бандитом. Она мне поверила? С ума сойти. И я все еще здесь? Может, они действительно почувствовали, что от подоконника меня не отодрать, и не решаются оставить столь явные улики? И если я его отпущу...
– Я ... боюсь, – ответил я, чуть запнувшись.
Мою заминку она – естественно! – заметила.
– Боишься? – спросила она с неприкрытой насмешкой в голосе.
Ну конечно, только слабому человечеству простительно бояться; ангелам положено парить в благодатных высотах, в вооружении своей собственной всесильной мудрости. Ну как ей объяснить, что я панически боюсь, что, оторвавшись от этого дурацкого подоконника, я могу тут же – рывком – воспарить в высоты, отнюдь не благодатные? Что в тот самый момент, когда – похоже – мы начали, наконец, разговаривать, меня могут лишить этой возможности? Нет, лучше постепенно...
– Я боюсь опять потерять видимость. – Такое начало не должно ее испугать; такое она уже видела. Я замер в ожидании ее реакции.
Она не испугалась и даже не удивилась. Но обрадоваться я не успел – она тут же сообщила мне, что я должен делать, будучи ангелом.
Так, судя по всему, под ее определение ангела я не очень подхожу. Впрочем, для людей неведомое всегда – всесильно и самовластно; откуда им знать, как дела обстоят на самом деле? Они и об ангелах-хранителях такого понапридумывали – обхохочешься: мы для них – что-то вроде зонтика от всех неприятностей и бед. Ладно, незнание – это не преступление. Я ей сейчас в двух словах азы объясню.
Рассказав ей о причинах, по которым мы переходим в невидимое состояние, я закончил свое объяснение риторическим вопросом: Что бы, мол, она подумала, если бы я постоянно попадался ей на глаза? Ей же хватило одного слова – «постоянно». Ей хватило одного этого слова, чтобы тут же вскипеть. Ее возмутило то, что я присматривал за ней без ее ведома. Нет, эти люди меня просто угнетают. Если что-то у них случается – глаза к небу, и начинается: «Господи, спаси! Господи, помилуй! Господи, за что?». А когда все в порядке – извольте согласовать технологический процесс охраны с охраняемым объектом.
Впрочем, справедливости ради, следует отметить, что к Татьяне это совсем не относится. Она свои неприятности молча переживает; не то что к высшим силам – к друзьям и близким за помощью не бежит. Терпение. Ей ведь со мной говорить ничуть не легче, чем марсианина выслушивать – марсианина, который описывает социально-политический уклад жизни на родной планете.
Она выслушала мое объяснение, но – вежливости ради. Мысли ее уже пошли дальше – и, к сожалению, отнюдь не мирной тропой. Более того, она задала мне весьма опасный вопрос: Зачем? Зачем я за ней присматривал? На этот вопрос я пока не мог ей ответить. Здесь азами не обойдешься; здесь мне пришлось бы объяснять ей вещи, совершенно неподходящие для первого разговора двух почти (по крайней мере, с ее стороны) незнакомцев. Успею еще – если повезет, и контрольная комиссия и дальше будет работать спустя рукава.
Она начала свою тираду довольно спокойно, но с каждым вопросом голос ее становился все громче и раздраженнее. Последнюю же фразу она и вовсе прошипела.
– Кстати, если ты невидимым по мере надобности становишься, то, может – в крайнем случае – и испариться можешь? Когда сбор информации будет закончен?
У меня перехватило дыхание. Что это? Возмущение от непрошенной опеки в ней клокочет – или так она подтверждает свое желание, чтобы я оставил ее в покое? Мне опять сдавило грудь – колючей проволокой. Неужели она на самом деле хочет, чтобы я от нее отвязался? Может, потому она и стала со мной говорить, чтобы высказаться – ясно и определенно – на этот счет? Недвусмысленно высказаться – не просто глядя на меня, но и видя меня? Несмотря на то, что увидела, услышала меня и поверила в мое существование? А может, именно потому, что увидела? Как же мне теперь верить, что я ей нужен? Что же меня все еще здесь удерживает? Не могу же я ей насильно навязываться...
Я закрыл глаза, представил себе всю невозможность последней мысли и – уже смиряясь со своей судьбой – вновь посмотрел на нее. В последний раз.
– Татьяна, я был твоим ангелом-хранителем. Я должен был находиться рядом с тобой. Не для того, чтобы просто наблюдать за тобой – для того, чтобы попытаться помочь тебе, когда это было нужно. – И сейчас я должен уйти достойно. Сейчас, в последний раз, я должен помочь ей так, как ей это нужно. – Что же до твоего последнего вопроса, то да: я могу – как ты сказала – испариться. Собственно говоря, именно это я и должен сейчас сделать.
Она растерянно заморгала. Ничего не понимаю. Я же сказал ей, что уйду – как она того хотела – где же радость от достигнутой цели?
Вместо радости на лице ее появилась отчаянная решимость, и на меня обрушился водопад вопросов – тот самый, которого я так ждал в самом начале этого разговора. Похоже, любопытство пересилило в ней – на время – желание от меня избавиться. Я почти улыбнулся. Ну, что ж, я сам на этот разговор напросился. Да и вопросы она задает разумные. Мне бы не хотелось, чтобы она возлагала уж слишком большие надежды на того, следующего... Пожалуй, лучше мне объяснить ей, что никакой ангел-хранитель не сможет уберечь ее от всего.
Когда я начал перечислять, что не может сделать ангел-хранитель, она меня перебила с требованием ответить сначала на ее последний вопрос. Какой же там был последний вопрос-то? Когда она начинает так тараторить, я никогда не успеваю все упомнить. Заметив, очевидно, мое замешательство, она повторила этот вопрос: – Почему ты должен исчезнуть? – за которым градом посыпалось еще несколько.
На этот раз я действительно улыбнулся. Чего бы ей там ни хотелось, закончить этот разговор она не спешит. Так же, как и я. Ну что ж. Почему бы нам не поговорить еще немного, ответить на вопросы друг друга (выдохнется же она когда-нибудь, тогда и я спрашивать начну), проститься по-хорошему? А может, не проститься? Господи, ну почему я не могу ее понять?
Поскольку в прошлый раз я ошибся с очередностью ответов, сейчас я решил на всякий случай уточнить: – На какой мне вопрос сейчас отвечать?
– На первый, – тут же ответила она. И быстро добавила: – А потом – на остальные.
