Глава 2.

Но тут же слышу — рядом с нами раздаётся зловещее шипение. Поворачиваю голову и замечаю, как из перевёрнутой машины тонкой струйкой капает бензин. Каждая капля падает с тихим, липким звуком, но в моей голове он звучит как тиканье бомбы.

— О, черт.

— Помогите мне, — умоляю, чувствуя, как голос предательски дрожит. Снова напрягаю руки, плечи, спину, и начинаю оттаскивать его от машины всё дальше. Дальше, дальше, только бы подальше от этой капающей смерти.

— Мам! Горит! — визжит Мишка так пронзительно, что меня пробирает холодный пот.

И тут мужчина вдруг наваливается на меня всем своим весом. Секунда — и я оказываюсь под ним, прижатая к сырой траве. В тот же миг слышится зловещее шипение, и я понимаю: машина вспыхнула. Взрыв разрывает ночь, оглушает, а моя единственная защита — этот самый мужчина, который сам еле жив и явно не в состоянии кого-то защищать. Но именно он заслоняет меня от разлетающихся осколков, от волны жара, от пламени, которое лижет воздух.

Когда всё стихает, я чувствую, что он снова потерял сознание. Его тело обмякает, становится тяжелым, как свинец. Я с трудом вылезаю из-под него, хватая ртом ночной воздух, наполненный гарью и дымом. Пахнет горелым металлом и бензином.

И в этот момент фары режут туман. Подъезжает машина — дорогая, блестящая иномарка. Она резко останавливается, и из неё выскакивает молодой парень. Бежит к нам, голос его рвётся:

— Марат! Марат! Что с ним?

— Без сознания, — выдыхаю я, обессиленно, почти шёпотом.

— Как это случилось? Что вы сделали? — его глаза сверкают недоверием, злостью.

— Ничего я не делала! — огрызаюсь, поднимаясь с земли, чувствуя, как колени дрожат. — Просто вытащила его из машины. Она загорелась.

— Скорую бы лучше вызвала, — рявкает он.

— Так я вызвала, — отвечаю устало, уже без сил спорить.

— Он дышит? — парень трясёт этого самого Марата за плечи. — Марат!

Я протягиваю руку, пытаюсь его остановить:

— Я бы не рекомендовала…

— Ты кто, врач? — зло перебивает он. — Тогда не надо тут рекомендаций. Скорую вызвала — вот и свалила бы в туман.

Убеждать его в обратном я точно не намерена. Еще и обвинить умудрится.

Я поднимаюсь на ноги, отряхиваюсь, ощущая, как земля липнет к ладоням. Последний взгляд бросаю на Марата — вся одежда у него в крови, лицо изрезано мелкими порезами, будто сотнями лезвий. Такой живой, сильный — и такой беспомощный сейчас. Но я и правда ничего не могу сделать без медикаментов. Только ждать. Только верить, что скорая успеет.

Когда возвращаюсь к машине, Мишка стоит возле и сжимает кулаки, обиженно на меня смотря.

— Садись, волчонок. Все кончилось.

Я сажусь за руль, и именно в этот момент позади вспыхивают красные огни скорой помощи. Только тогда я позволяю себе тронуться с места — с чистой совестью, но с тяжёлым сердцем.

Дорога до города кажется бесконечной. Туман постепенно редеет, и первые лучи солнца пробиваются сквозь него. Миша весь путь молчит, только иногда украдкой смотрит на меня. Да и я сама всё время мысленно возвращаюсь к аварии. Перед глазами вновь и вновь — машина, которую бортанули, её сумасшедший вираж в воздухе, приземление в кювет. Лицо Марата. Взрыв. Тот парень, слишком агрессивный, но, наверное, просто отчаянно испуганный за своего… кого-то близкого.

Неважно. Я всё равно больше никогда не увижу ни его, ни этого Марата.

— Мам, ты ведь умереть могла. Тот взрыв… — голос Мишки тихий, но в нём дрожит испуг, который он пытался прятать всё это время.

— А ты должен был сидеть в машине, — резко отвечаю, бросив на него быстрый взгляд. — Что ты хотел сделать? В огонь со мной броситься?

— Конечно, — отвечает он с такой искренностью, что сердце сжимается. — А куда мне без тебя?

Я усмехаюсь, но в этой усмешке больше горечи, чем радости.

— Дурак ты, Мишка, — качаю головой. — Жить надо, несмотря ни на что. Даже если очень хреново.

Он задумывается, хмурит брови, как всегда делает, когда пытается казаться взрослым.

— А почему ты не испугалась? Ты часто на работе такое видишь?

Я вздыхаю, упираясь ладонями в руль.

— Всякое бывает, — отвечаю устало. — Хотя, если честно, бомжей приходится спасать чаще, чем водителей таких машин.

Мишка криво улыбается, но глаза у него всё ещё напряжённые.

— Жалко её, кстати, — кивает он в сторону, где где-то далеко уже тлеет перевёрнутая груда металла. — Красиво летела.

— Долеталась, — бурчу я, уводя машину на съезд.

Когда мы наконец въезжаем в город, меня пробивает знакомое чувство: будто стены, дома, улицы давят со всех сторон. Здесь я родилась, здесь выросла, но чужая я даже здесь, даже в собственной квартире. Ни новые обои, ни мебель из рассрочки не помогают — пустота остаётся той же.

В ванной я долго стою у зеркала, разглядывая себя: волосы пахнут гарью, одежда в пятнах, руки дрожат. Вид потрёпанный, будто меня тоже бортанули и выкинули в кювет.

«Зачем он закрыл меня?» — вопрос вертится в голове снова и снова. Это был автоматический порыв? Просто инстинкт выживания, когда мужчина в бессознательном состоянии наваливается на того, кто рядом?

Я выдыхаю и отвожу взгляд от зеркала. Конечно, так. Автоматически. Для него я никто.

Наверное, уже скоро он будет лежать в красивой белой палате дорогущей клиники. Его обработают, вымоют, подключат к аппаратам. И тогда рядом окажется его девушка — красивая, ухоженная, с идеальным маникюром. Она будет сидеть возле него и держать его сильную жилистую руку, гладить по волосам.

Снимаю с себя грязную одежду и почти с облегчением становлюсь под горячие струи душа.

Вода течёт по плечам, смывает гарь, липкий пот и усталость дороги. Я закрываю глаза и позволяю себе хотя бы пару минут тишины — без Мишки, без материнских забот, без чужой крови на руках. Кажется, вместе с пеной и грязью уходит и это странное утро, вся его абсурдность и напряжение.

Я уверена: завтра проснусь и всё будет казаться сном. Сном с привкусом страха и копотью во рту.

Но уже через час, сидя в больничном коридоре и дожидаясь машину, я слышу из настенного телевизора сухой голос ведущей:

— Сегодня в четыре часа утра было покушение на бизнесмена Марата Мусаева, в криминальных кругах известного как Муса.