Глава 2

Я не помню, как мы вошли в дом. Помню траву, светящуюся голубым. Помню, как он взял меня за руку и повел. Я подняла голову. Потолок терялся где-то в вышине, но это не был каменный свод. Стекло. Тонкие переплеты, сотни, тысячи прозрачных пластин, скреплённых серебром. За ними — ночное небо, но не чёрное, как над моим городом, а густо-синее, почти фиолетовое, с россыпью звёзд, похожих на рассыпанный сахар. Звёзды двигались. Медленно, плавно, будто плыли по течению невидимой реки.

— Тебе нравится?

Я вздрогнула. Забыла, что он здесь. Стоит в двух шагах, не приближается, не отходит. Просто смотрит.

— Я… — голос сел. Пришлось откашляться. — Я никогда не видела такого неба.

— Это не небо, — он улыбнулся одними уголками губ. — Это мой потолок. Я выложил его осколками звёзд, которые упали в Забытом Лесу триста лет назад. Я моргнула.

— Осколками… звёзд?

— Они теряют свет, если к ним прикасаться руками. Пришлось учиться работать магией, чтобы не испортить. — Он помолчал. — Я учился три года. Ради этого потолка.

Я снова посмотрела вверх. Триста лет. Три года. Ради того, чтобы ночью лежать в постели и видеть над собой падающие звёзды, застывшие в вечном полёте.

— Ты…

— Пойдём, — сказал он. — Ты промокла и замёрзла. Тебе нужно согреться.

Я оглядела себя. Пальто висело клочьями. Пуговицы сорваны, подкладка разодрана, рукав надорван по шву. Подол платья — когда-то красивого, тёмно-синего, купленного на распродаже в «Заре» — был в грязи и чём-то буром. Кровь? Моя? Волосы свалялись сосульками. Туфли… про туфли лучше не думать. Я вдруг остро, почти физически, ощутила себя грязной. Чужой. Недостойной стоять под этим небом из звёздных осколков.

— Я… мне надо…

Я не договорила. Стыд сдавил горло. Он шагнул ближе. Осторожно, будто приближался к дикой птице, которая может вспорхнуть в любую секунду.

— Позволь мне помочь тебе, — сказал он тихо. — Позволь мне смыть с тебя эту ночь. Я не возьму тебя, пока ты испуганна.

Купальня оказалась за дверью, которую я сначала не заметила — она сливалась со стеной, выложенной матовым опалом. Он толкнул створку, и воздух ударил в лицо тёплой влагой, запахом роз и ещё чего-то сладкого, дурманящего. Я невольно прикрыла глаза.

— Заходи.

Я вошла. Пол уходил вниз ступенями — широкими, пологими, вырубленными в тёплом сером камне. В центре комнаты, почти во всю её ширину, стояла чаша. Края её оплетал плющ с серебряными листьями, и листья эти шевелились, тянулись к воде. Вода в чаше была тёмной. Почти чёрной. Но на поверхности плавали розы — синие, густого вечернего оттенка.

— Залезай в воду, — сказал Лериан. — Я принесу всё, что нужно.

Он отошёл к стене, где на полках стояли кувшины и стеклянные флаконы с тёмными жидкостями. Я осталась одна у края ванны. Сняла пальто. Стянула платье. Осталась в белье. Дешёвом, практичном, бежевом — такое покупаешь, когда не ждёшь, что кто-то его увидит. Бюстгальтер с поролоном, трусы с высокой талией. Никакого кружева, никакого шёлка. Удобно. Незаметно. Как я сама. Сняла бельё. Стоять голой перед незнакомцем в чужом мире, под звёздами, которые он собирал триста лет, — что-то в этом было такое неправильное, невозможное, что меня вдруг отпустило. Всё равно. Мне уже всё равно. Ступила в воду. Она оказалась горячей.

— Можно?

Я обернулась. Лериан стоял на нижней ступени, прямо у края воды. В руках он держал губку — большую, пористую, нежно-розового цвета, и флакон с маслом. На нём всё ещё была та самая мокрая рубашка. Тонкий лён облепил грудь, плечи, руки. Я видела каждую линию мышц, каждый изгиб. Вода стекала с подола на каменный пол.

— Ты тоже мокрый, — сказала я.

— Это не важно.

— Ты замёрзнешь.

Он посмотрел на меня. Долго, внимательно.

— Я не могу замёрзнуть, — ответил он. — Садись ко мне спиной, — попросил он. — Так будет легче.

Я послушалась. Развернулась, оперлась руками о край чаши, откинула голову назад. Вода плеснула, розы качнулись, одна коснулась моего плеча. Он налил масло на губку.

Запах ударил в нос — розы, мёд, что-то древесное, терпкое. Я невольно втянула воздух.

— Что это?

— Эльфийский кедр, — ответил он. — И слёзы Изначальной Розы. Цветы, которые распускаются раз в сто лет.

— И ты срезаешь их, чтобы мыть волосы незнакомым девушкам?

— Я ждал тебя семьсот лет, — сказал он. — Ты не незнакомая.

Губка коснулась моей спины. Я вздрогнула. Меня пронзило. От лопаток до копчика, будто по позвоночнику провели раскалённой проволокой. Я дёрнулась, хотела отстраниться, но его рука легла мне на плечо — мягко, но настойчиво.

— Тихо, — прошептал он. — Не бойся. Я не сделаю тебе больно.

Я замерла. Он водил губкой по моей спине медленно, кругами. Сначала вдоль позвоночника — вверх, вниз, вверх, вниз. Потом шире, захватывая лопатки, бока, поясницу. Я не дышала. Никто никогда не касался меня так. Не потому что у меня было мало мужчин — их было достаточно, чтобы понять разницу. Они касались, чтобы взять. Чтобы получить разрядку. Чтобы удовлетворить потребность. Их руки были нетерпеливыми, жадными, они спешили добраться до цели. Его руки не спешили. Он мыл меня. Он просто мыл меня — снимал с моей кожи грязь, усталость, страх. Его пальцы скользили по плечам. Он не требовал ничего взамен. Я закрыла глаза. Вода пахла розами. Губка - кедром. Его дыхание касалось моего затылка — ровное, спокойное.

— Твои волосы, — сказал он. — Можно?

Я кивнула. Язык не слушался. Он налил масло в ладонь, растёр, начал втирать в мои волосы. Прядь за прядью. От корней до самых кончиков. Я никогда не думала, что мытьё головы может быть эротичным. Это было… интимно. Страшно интимно.

— У тебя изумительные волосы, — тихо сказал он. — Чистое золото. Как нити лунного света.

Вода передо мной дрожала, отражая звёздный потолок. Синие розы покачивались, терлись о мои бёдра.

— Ты говоришь так, будто… — я запнулась. — Будто я тебе нравлюсь.

Губка замерла у меня на пояснице.

— Ты мне нравишься, — сказал он. — Но это не то слово.

— А какое?

Молчание.

— Ты — моя истинная, — ответил он наконец. — Это древнее слово. Оно означает, что наши души были созданы из одного пламени.

— Звучит как сказка.

— Да, — он снова начал водить губкой по моей коже. — Именно как сказка. Я сам не верил в неё. Считал поэтической метафорой, которой старые эльфы пугают молодых. «Не трать время на случайные связи, Лериан, ты можешь пропустить свою истинную». Я смеялся.

— А теперь?

— Я семьсот лет не тратил время на случайные связи. Потому что боялся пропустить тебя.

Я обернулась. Он сидел на ступени, по пояс в воде, рубашка прилипла к телу, волосы намокли и потемнели. Глаза — серебряные с золотыми искрами — смотрели на меня с такой отчаянной, неприкрытой надеждой, что у меня сжалось сердце.

— Ты меня не знаешь, — сказала я. — Я… я обычная. У меня кредит за учёбу, квартира в ипотеку и три седых волоса.

— Я знаю, — ответил он. — Я знаю, что у тебя аллергия на пыльцу берёзы. Что ты любишь солёное больше сладкого. Что ты плачешь, когда никто не видит, над фильмами, где собаки умирают. Что ты ненавидишь своё имя, потому что в школе тебя дразнили «Дыня». Что ты носишь бежевое бельё, потому что считаешь, что недостойна красивого.

Я замерла.

— Откуда…

— Твоя душа, — он коснулся пальцем моей груди, туда, где под кожей билось сердце. — Она говорит со мной. С первой секунды, как я увидел тебя в том переулке. Она кричала так громко, что я оглох на несколько мгновений. - Он убрал руку. — Прости. Я не должен был…

— Нет, — перебила я. — Не извиняйся. - Я сама не знала, что говорю. Слова вырывались сами. — Я… я не понимаю, что происходит. Я не верю в истинных, в души, в сказки. Я не верю, что можно любить человека, не зная его. Но когда ты касаешься меня…

Я замолчала. Он ждал.

— Когда ты касаешься меня, у меня внутри всё замирает. А потом взрывается. И я не знаю, что это. Что-то, чего у меня никогда не было.

Он смотрел на меня долго, не мигая. Потом медленно, очень медленно, поднял руку и коснулся моей щеки. Кончиками пальцев. Едва-едва. Я почувствовала, как по коже побежали мурашки. Как низ живота сжался в тугой узел.

— Ты не должна ничего чувствовать ко мне, — сказал он. — Ты напугана. Ты потеряна. Ты имеешь право ненавидеть меня за то, что вырвал тебя из твоего мира.

— Я не ненавижу, — прошептала я.

— Тогда что ты чувствуешь?

Я смотрела в его глаза. Серебро, золото, бесконечность.

— Я не знаю, — честно ответила я. — Но я хочу понять.

Лериан улыбнулся. Той улыбкой, которой он улыбнулся впервые — тихой, почти счастливой.

— Этого достаточно, — сказал он. — Большего я не прошу.

Он помог мне выйти из воды. Завернул в полотенце — огромное, пушистое, пахнущее лавандой. Повёл куда-то вглубь дома, придерживая за локоть. Я оставляла мокрые следы на тёплом деревянном полу. Комната, в которую мы пришли, оказалась спальней.

Я поняла это не сразу — слишком много здесь было книг. Они стояли на стеллажах от пола до потолка, лежали стопками на полу, громоздились башнями на подоконниках. Старые, в кожаных переплётах, с золотым тиснением. Новые, с обложками, расшитыми бисером. Совсем крошечные, размером с ладонь. И огромные фолианты, которые не умещались на полках и лежали на специальных подставках.

— Ты живёшь в библиотеке, — сказала я.

— Я поэт, — ответил он. — Книги — мои дети.

Посреди этой книжной вселенной стояла кровать. Огромная, низкая, застеленная белым бельем. На подушках лежали свежие лепестки — белые, розовые, синие. Кто-то рассыпал их здесь минуту назад? Или они падали с потолка, усыпанного звёздами?

— Отдыхай, — Лериан отпустил мой локоть. — Завтра поговорим.

— Ты уходишь?

— Я буду рядом. В соседней комнате. Если что-то понадобится — позови.

Он развернулся, чтобы уйти.

— Лериан.

Он замер.

— Останься, — сказала я.

Не знаю, откуда взялись эти слова. Я не планировала их говорить. Я вообще не понимала, что делаю. Но когда он повернулся и посмотрел на меня — снова с той отчаянной, обнажённой надеждой, — я поняла: я не хочу оставаться одна. Не после этого переулка, этих рук, этой воды, пахнущей столетними розами.

— Просто посиди со мной, — попросила я. — Пожалуйста.

Он сел на край кровати.

Я легла, укрылась одеялом до подбородка. Смотрела на звёздный потолок, на движущиеся созвездия, на падающие искры, застывшие в вечном полёте.

— Какой у тебя любимый цвет? — спросила я.

— Синий, — ответил он. — Как твои глаза, когда ты сердишься.

— Я не сержусь.

— Нет. Сейчас они зелёные.

Я улыбнулась.

— Какое у тебя любимое блюдо?

— Фисташковое мороженое.

— Серьёзно? Эльфы едят мороженое?

— Мы называем его «замороженные слёзы небесной козы». Но да, это мороженое.

Я засмеялась.

— У тебя есть семья? — спросила я.

— Была. Мать умерла от тоски, когда отца убили на войне. Это было пятьсот лет назад.

— Мне жаль.

— Не надо. Она счастлива там, где сейчас. Я чувствую.

— А друзья?

— Поэты, писатели. Мы встречаемся раз в столетие, читаем друг другу и пьём вино. Потом расходимся и не видимся ещё сто лет. Это удобно.

— Не скучно?

— Нет, — он посмотрел на меня. — Я ждал тебя.

— Перестань так говорить.

— Почему?

— Потому что я не могу… я не знаю, как на это отвечать. Я не умею принимать такие слова.

— Ты не должна отвечать, — сказал он. — Просто позволь им быть.

Я молчала. Звёзды двигались по потолку.

— Лериан, — позвала я.

— Да?

— Ты сказал, что не возьмёшь меня, пока я напугана.

Пауза.

— Помню.

— Я всё ещё напугана.

— Я знаю.

— Но я не хочу, чтобы ты уходил.

Он не ответил. Но я слышала его дыхание — ровное, спокойное, убаюкивающее. Я закрыла глаза.

Впервые за много лет я засыпала не под гул холодильника и шум машин за окном. Я засыпала под дыхание мужчины, ждавшего меня семьсот лет. Я не верила в сказки. Но, проваливаясь в сон, я поймала себя на мысли: «А вдруг?»