Глава 6.

В школе натыкаюсь взглядом на Сергеева, который стоит над Соколовой и явно предлагает сесть вместе, чтобы списывать. Она наверное единственная, кто знает предмет лучше меня.

— Сергеев, а скажите, вы когда операцию будете делать, тоже Соколову рядом поставите?

Ребята возле класса смеются, а Сергеев зло усмехается.

— Можно подумать есть хоть шанс, что я стану хирургом.

— Ну, с таким настроением можно уже сейчас уходить из школы и работать курьером. Зачем вообще о чём-то мечтать? — впускаю всех в класс, а Соколова Аня спрашивает:

— А вы всегда мечтали работать учителем?

— Нет. Я мечтала найти тихое место, где никто не будет орать. Котов, — цепляю взглядом лучшего друга Сергеева. — Я тебе не мешаю?

— Нисколько. Кстати, новая причёска вам идёт. — Говорит этот прохвост. — Влюбились?

Парни и девчонки тут же внимательнее на меня смотрят, заставляя нервничать. Но в школе меня сложно сбить с толку, так что я пожимаю плечами и киваю на листы:

— Котов, я буду бесконечно влюблена в тебя, как только ты раздашь эти листы. Как вы помните, темой контрольной будет кровеносная система.

— Это которая у Прохора вечно в носу шалит, когда ему мяч баскетбольный прилетает.

Весь класс смеется, а я стучу ладонью по столу, привлекая внимание.

— Закрыли рты! Сели! Сергеев, поупражняешься в юморе, когда пересдашь мне контрольную.

— Я же ещё не начал даже.

— А я уже чувствую, что не закончишь.

Я закатываю глаза.

— Или кончишь, — толкает его в бок Котов.

Я закатываю глаза ещё раз. Вот он, юмор уровня Стаса — словно люди, достигшие полового созревания, ни о чём больше думать не могут.

Сажусь за свой стол, быстро взглянув в окно. Пока ребята пишут, мои мысли то и дело скачут в сторону вчерашнего вечера.

А если бы я не пришла, то получается... мать Сергеева и Стас...

Угомонись, Жень. Это вообще не твоё дело.

На подоконнике лежит папка с проверочными девятого класса.

Я тянусь за ней, чуть опрокидывая стул — и в этот момент взгляд цепляется за грузный силуэт директрисы Веры Константиновны… и фигуру рядом с ней.

Нет. Только не это.

Что он здесь делает? Что она ему говорит?

Я замираю, совершенно забыв, в каком положении нахожусь.

Стул соскальзывает, ножка трещит — и с грохотом я падаю на пол, больно ударившись бедром.

Ребята вскакивают с мест. Я тут же поднимаюсь.

— Спокойно. Пишем дальше.

Они переглядываются. Я уже почти слышу, какие шутки разлетятся по школе:

"Огромная задница. Не выдержал даже стул".

Позорище…

И всё из-за него.

Чтоб он провалился.

Я до крови прикусываю внутреннюю сторону щеки, пытаясь не рвануть к директору с требованием объяснить, что он здесь делает.

Нет, ну не охранником же он сюда устроится? Не дворником?

Учитель труда у нас есть.

Да и как вообще уголовника могут взять в школу?

Никак.

Отвечаю сама себе.

Никак.

Его здесь не будет.

И единственное место, где мы будем пересекаться — это мои фантазии.

Кабинет директора маячит в конце пустого коридора, как свет в конце тоннеля — только без света. И без надежды. Лишь мутное, болезненное напряжение в животе и комок, подступающий к горлу.

Я иду, вцепившись в ручку — тонкую, металлическую — будто это нож, а не шариковая ручка. Мне нужно оружие. Хотя бы символическое. Потому что если он сейчас там, внутри… я не уйду, пока не получу объяснений. Или хотя бы моральное право послать его к чёрту. Официально. При свидетелях.

Но у самой двери меня останавливает голос.

— Вы представляете, он согласился! Он правда согласился! — Секретарь Марина сияет, как новогодняя гирлянда. Щёки пылают, глаза горят ярче, чем её цыганский платок, который она вечно вяжет на шею. — У нас будет новый учитель физкультуры! И какой!

— Какой учитель… — начинаю я.

Дверь распахивается.

Словно в замедленном кадре выходит она — Вера Константиновна, с безупречной укладкой и довольным выражением на лице. А за ней…

Он.

Стас.

В серой футболке, обтягивающей его широкие плечи так плотно, что кажется — ткань вросла в кожу. Селективный аромат его тела пробивается сквозь тёплый воздух коридора, и у меня на мгновение темнеет в глазах.

Он чуть переминается с ноги на ногу, проводит ладонью по затылку — короткие волосы взъерошились.

— О, отлично, Евгения Макаровна, — с бодростью, которую я слышала сотни раз на педсоветах, произносит Вера Константиновна. — Покажите нашему новому преподавателю учительскую, спортивный зал и, пожалуйста, столовую. Пусть быстрее вникает в ритм школы.

Он поворачивается ко мне. Взгляд цепляется за мой.

Зелёные глаза, чуть прищуренные, как будто он всё это время не дышал. Как будто и ему это даётся с трудом.

Моё сердце пропускает удар.

Я выпрямляю спину. Поджимаю губы, готовая…

— Давайте я! — вскакивает Марина. Но Вера Константиновна опускает ей руку на плечо — мягко, но неумолимо:

— Сидите, Марина. У вас дел много. А Евгения как раз сейчас свободна.

Я открываю рот.

— Как вы можете взять его в школу? Он ведь…

— Да-да, — перебивает Стас с лёгкой усмешкой. — Я уже понял, что красавчик. Но никаких отношений со школьницами не будет, можете не волноваться. Мне нравятся женщины постарше. Особенно... с медицинским образованием.

Я снова открываю рот, чтобы выдать всё, что думаю. Но не успеваю.

Он буквально выталкивает меня за дверь. Не резко, но с напором — и всё, приёмная за спиной, дверь захлопнулась, а вокруг как назло никого.

Спина упирается в стену. Воздух резко обрывается. Стас стоит впритык. Его рука — над моим плечом, дыхание — горячее. Ближе, чем надо. Ближе, чем можно.

Я теряюсь на миг. Мысли скачут назад — к вечеру, к его рукам, к той минуте, когда я перестала дышать и начала… чувствовать.

— Вы не будете здесь работать, — говорю, глядя ему прямо в глаза. — Вы опасны!

— Опасен я только для твоей вагины.

Слова падают, как плеть. Грязно. Хлёстко. Метко.

Я делаю вдох, чтобы ударить — словом, ладонью, кулаком, ногтем в щёку, если понадобится — но он склоняется ближе, шепчет так, что горячее дыхание касается моей шеи, и у меня на мгновение перехватывает горло.

— Могу уйти прямо сейчас… — шепчет он, и голос становится ниже, грубее, срывается на хрип. — Если ты берёшь отпуск… и мы закрываемся в моей квартире, где я буду ебать тебя без передышки — на столе, на подоконнике, с твоими ногами у себя на плечах, с твоими криками в подушку, пока ты не начнёшь дрожать при одном моём взгляде. Ни шансов, ни пощады. Только я — и ты, распластанная, обнаженная, мокрая, зависимая от моей очередной команды.

Каждое слово — как удар током по нервной системе.

Я замираю, вдавленная в стену, и чувствую, как волна жара катится от шеи вниз, пронзая грудь, живот, бёдра. Под одеждой становится тесно. Слишком. Всё тело вспыхивает стыдливой, неуправляемой реакцией.

Он всё видит. Зрачки расширены, дыхание сбилось, и это заводит его ещё больше. Он чувствует власть, чувствует, как меня трясёт изнутри — и наслаждается этим.

Мне хочется ударить. Закричать. Бежать.

Но ноги не слушаются. И язык не поворачивается.

Где-то в глубине, где прячется самое слабое, самое ненавидимое во мне, — просыпается жажда. Острая, нестерпимая.

Коридор пуст. Тишина гулкая, как после выстрела. Только редкие звуки шагов, далёкие голоса за дверями. Мы стоим почти вплотную. Он чуть выше, тёплый свет из окна выхватывает резкие скулы, загорелую кожу, небрежно уложенные тёмные волосы. От него пахнет ветром, потом и каким-то древесным шампунем, который не должен вызывать такую реакцию — но вызывает.

Он смотрит на меня сверху вниз, чуть склонив голову, как хищник, решающий, с какой стороны удобнее вцепиться.

— Ты описываешь типичное поведение доминирующего самца в период брачного сезона. Агрессия, сексуальный напор, демонстрация контроля. Работает на самок с нестабильным гормональным фоном. Только вот в моём организме в данный момент преобладают кортизол и презрение. — Он моргает, не ожидая. — Твоя репродуктивная стратегия слишком примитивна. Даже у богомолов больше изящества. По крайней мере, самка там имеет право откусить голову.

— Блин. Женька, давай всё то же самое, только с моим членом во рту?