Глава 3

Тихон

Дверь тихо закрывается, отрезая нас от мира. Лера стоит на пороге. На ее лице написана вся история сегодняшнего краха. Но она не сломлена.

Именно это в ней меня всегда и бесило, и восхищало. Даже сейчас, когда она похожа на избитого, но не сдавшегося боксера в нелепом ярко-желтом платье.

Интересно, она понимает, что это платье — акт тихого безумия? Протест против моего белого и серого мира? Или просто лучший цвет, чтобы не раствориться в декабрьской слякоти?

— Проходите, — произношу, как всегда ровно. Я поворачиваюсь к бару, давая ей и себе секунду на то, чтобы стряхнуть оболочку «босса» и «помощницы». Сегодня эти роли не работают. — Все правила отменены. Ни работы, ни сроков. Только констатация фактов.

— Факты ужасны, — говорит она хрипло, принимая бокал. Ее пальцы касаются моих на долю секунды. Холодные, но с какой-то внутренней дрожью. Лера залпом выпивает половину, и я наблюдаю, как она зажмуривается от крепости напитка. Она и пьет так же, как работает — с максимальной, почти болезненной отдачей.

— Факт первый, — моя помощница плюхается в кресло, и подол ее платья вызывающе задирается. Она нарушает все мои пространственные кодексы. И смотрит на меня так, словно ждет, что я сделаю замечание. Не дождется. — Меня предали двое людей, которых я считала «своими». Факт второй: я последняя, кто об этом узнал. Факт третий: я теперь не знаю, кто я.

Вот это ложь. Она знает.

— Первые два факта — грязь на их совести, — говорю тихо. — Третий факт — заблуждение. Вы — единственный человек в радиусе пяти кварталов, который способен накануне Нового года заметить разнобой в шрифтах внутренней нумерации. Вы знаете, кто вы. Просто сегодня этот образ дал трещину. Это не кризис идентичности, Пухлякова. Это… усталость от необходимости быть идеальной.

Она смотрит на меня, и ее взгляд — будто луч света, выхватывающий из темноты все, что я пытаюсь скрыть. Как она это делает? Как заставляет меня говорить такие вещи?

— А вы не устали? Быть… этим? — Лера делает легкий жест рукой, очерчивая в воздухе контур моего кабинета, моей позы, меня самого.

Каждый день. С момента, как ты впервые вошла сюда год назад со стопкой бумаг и взглядом, полным дерзкой готовности переделать весь мой мир под себя.

— Это не усталость, — отвечаю, отводя взгляд к окну. Сказать правду? Сказать хоть раз в жизни правду, не обернутую в профессиональную оболочку? — Это привычка. Защитный механизм. И он дал сбой. Год назад.

Взгляд Леры меняется. Да, ты все правильно поняла.

— Что случилось год назад? — шепчет, облизывая сочные губы.

Я позволяю себе, наконец, смотреть. Не оценивать или анализировать — смотреть. На распущенные волосы, которые Лера обычно собирает в безупречный пучок, или высокий хвост.

На размазанную тушь, которая делает ее глаза огромными. На полные губы, сжатые так, словно все еще держат внутри крик. На линию плеч, открытых этим дерзким платьем, на мягкий изгиб груди, на руки, сжимающие бокал.

Боже, она прекрасна! Не «симпатична». Не «привлекательна». А прекрасна той самой неидеальной, живой, мятежной красотой, которую моя упорядоченная душа всегда отрицала и безумно жаждала.

— Год назад ко мне на собеседование пришла женщина в ярко-желтом костюме и с глазами, полными такого огня, что я тут же решил: «Нет. Слишком много. Она разрушит все процессы». А потом я увидел, как она навела порядок в хаосе расписания за два часа. Как поспорила со мной насчет формата презентации, не боясь. И понял, что хочу видеть этот огонь каждый день. Хочу, чтобы он жёг и меня тоже. Это и случилось. Он жёг. Каждый день.

Снимаю очки, поднимаюсь с кресла. Мир чуть размывается, но Лера становится только четче, реальнее.

Она медленно встает. Платье шуршит, облегая каждую линию ее бедер, тонкой талии. Господи, она вся — вызов моему порядку, холоду, одиночеству. Лера подходит, и я чувствую ее тепло, запах духов, виски…

— И что теперь? — шепчет, вновь проводя язычком по своим аппетитным губам. — Процесс горения вышел из-под контроля?

— Он вышел из-под контроля в ту самую секунду, когда я сказал: «приняты на работу», — роняю я. Поднимаю руку и касаюсь ее щеки. Кожа нежная, горячая. Лера замирает, прикрывает глаза, и ее ресницы слегка трепещут. Я хочу запомнить это. Момент падения всех барьеров.

— Я, наверное, уже уволена… босс… — выдыхает, но ее губы касаются моей ладони. Легкое, почти невесомое прикосновение, от которого по спине пробегает электрический разряд.

— Нет, — хриплю возбужденно. — Вы… повышены. До единственного человека, который имеет право разрушать меня. И до единственной женщины, которую я хочу видеть не в рабочем костюме. Вообще… ни в каком костюме.

И я целую ее.

Это не поцелуй. Это падение в пропасть, к краю которой я подбирался целый год. Ее губы мягкие, сладкие и в то же время соленые от пролитых слез.

Я не осторожничаю. Пью Леру, с жадностью утоляя жажду, о которой даже не подозревал. Проскальзываю пальцами в ее волосы, натягиваю на кулак. Властно притягиваю девушку ближе, стирая последние миллиметры.

Лера издает тихий стон и отвечает с той же яростью. Руками вцепляется в мои плечи. Ее пальцы впиваются в ткань пиджака, сминают ее.

Ее тело невероятное: пышное, податливое, и я чувствую каждый изгиб, каждую линию… мягкость груди, упругость бедер. Она — совершенство. Женщина в ее самом щедром, желанном воплощении.

Я отрываюсь от губ Леры, чтобы перевести дыхание, и мои поцелуи спускаются ниже. К трепетной коже шеи, к тому месту, где бьется жилка.

Моя помощница запрокидывает голову, открываясь, и впивается пальцами в мои волосы, не позволяя отдалиться. Ее дыхание учащенное, горячее, каждый выдох… мое имя…

—Тихон Миронович, — стонет Лера.

— Просто Тихон… — рычу, стягивая лямки ее платья и открывая взору шикарные пышные полушария.

Я роняю Леру на диван, и ее тело, горячее, живое, пылающее, становится единственной реальностью в этом мире.

Мы целуемся отчаяннее, и в этом поцелуе нет больше ни прошлого, ни будущего.

Есть только жар, вкус, яростная потребность и тихий нарастающий гул крови в висках, который заглушает всё…