За день до лжи

ГЛАВА 1: За день до лжи

Элара

Платье висит передо мной, как белое привидение.

Мне не следует бояться куска шелка и кружева. Это смешно. Это платье моей мечты, то, которое я выбрала с тетей Кларой в душном столичном бутике, то, которое стоило больше денег, чем у меня когда-либо было за всю мою жизнь. Джулиан заплатил, даже не взглянув на сумму. Джулиан всегда платит, не глядя.

Я провожу пальцами по ткани. Холодно. В этой комнате все холодно, несмотря на то, что солнце заглядывает в огромные окна Эшфорд-Мэнора. Я должен быть счастлив. Завтра я женюсь. Завтра я стану Эларой Эшфорд. Завтра все изменится.

Так почему же у меня трясутся руки?

Я отодвигаюсь назад и сажусь на край кровати. Кровать слишком большая для одного человека, простыни пахнут лавандой и крахмалом. Здесь нет ничего живого. Все идеально, гладко, продезинфицировано, как театральная декорация перед выходом актеров на сцену.

Я думаю о Джулиане. Я думаю о его очаровательной улыбке, той, которую он носит на торжествах, во время деловых ужинов. Я думаю о ее руках, элегантных, но отстраненных, которые прикасаются ко мне только на публике, для галочки. Я думаю о его ледяных голубых глазах, которые никогда по-настоящему не смотрят на меня. Не то чтобы на женщину нужно было смотреть.

Я качаю головой. Достаточно.

Это нервы. Тётя Клара мне сто раз говорила: сомнения есть у каждой будущей невесты. Каждая невеста боится. Это нормально. Это человечно. Завтра, когда я пойду к алтарю, все исчезнет. Все, что останется, — это радость.

Я встаю и хватаю телефон. Никаких сообщений от Джулиана. Он сказал мне, что на свидании. Ужин с иностранными инвесторами. Я улыбалась, кивала, я играла роль понимающей невесты. Я даже не спросил где и с кем. Я никогда не задаю вопросы. Вопросы тревожат. Вопросы создают волны. А Джулиан ненавидит волны.

Я смотрю в окно. Сады усадьбы простираются насколько хватает глаз: идеально подстриженные газоны, изгороди, вырезанные геометрическими фигурами, подсвеченный фонтан, извергающий серебристую воду. Это красиво. Это роскошно. Это золотая клетка.

Я отгоняю эту мысль. Почему я не могу просто быть счастливым?

Дверь медленно открывается. В комнату просовывается тетя Клара, на губах застыла вечная тревожная улыбка.

— Ты не спишь, моя дорогая? Уже почти полночь.

Я не отвечаю сразу. Я наблюдаю за своей тетей, этой женщиной, которая воспитала меня после смерти моих родителей, научила меня мягкости, послушанию, благодарности. Будь нежной, Элара. Будь полезна, Элара. Мы защитим вас.

— Я не могу заснуть, — сказал я наконец. Слишком сильное волнение.

— Это нормально. Завтра большой день.

Она подходит ближе, кладет морщинистую руку мне на щеку. Его взгляд странный. За ее глазами есть что-то, свечение, которое я не могу расшифровать, тень, которую она всегда скрывает.

— Ты готов, не так ли? — спрашивает она голосом, который должен успокаивать, но звучит фальшиво, как слегка расстроенная музыкальная нота.

— Конечно, я готов.

— Джулиан хороший человек. Он позаботится о тебе. Вы никогда ни в чем не будете нуждаться.

— Я знаю, тетя Клара.

— Ты все еще злишься на меня из-за нашей вчерашней ссоры?

Я отвожу взгляд. Аргумент. Это был едва ли не спор. Всего лишь вопрос, который я задал, невинный вопрос о моих родителях, о несчастном случае, в котором они погибли, об этом поместье, о котором я слышал в детстве, Домен де Клерво. Тётя Клара застыла, как соляной столб. Его взгляд стал жестче, чего я не знал. Никогда не говори об этом, Элара. Никогда. Это слишком опасно.

Опасно. Какое странное слово, когда речь идет о воспоминаниях.

«Нет», — сказал я. Я не виню тебя. Вы были правы. Мы не должны вспоминать прошлое.

Она кивает с явным облегчением и целует меня в лоб, прежде чем отойти. Дверь закрывается с тихим щелчком.

Я остаюсь один.

Что-то не так. Что-то было не так уже несколько дней, недель, а может, и навсегда. Я чувствую это в груди, как холодный камень.

Я решаю выйти.

В коридоре тихо. Толстые ковры заглушают звук моих шагов. Стены увешаны портретами Эшфордов, предков с суровыми взглядами, которые, кажется, осуждают меня, меня, незваного гостя, меня, маленького сироту, которого мы любезно приняли.

Я спускаюсь по монументальной лестнице. Зал погружен во тьму, освещенную только голубым сиянием луны, проникающим сквозь стеклянную крышу. Я иду на кухню, наливаю себе стакан воды, пытаюсь потушить тлеющий огонь в животе.

В этот момент я слышу голос Джулиана.

Он исходит из кабинета, комнаты, дверь которой приоткрыта, пропуская луч золотого света. Я приближаюсь бесшумно, подталкиваемый силой, которую не могу контролировать. Это не любопытство. Это предчувствие. Чувство, от которого у меня стынет кровь еще до того, как я успеваю разобрать слова.

— Вы зря беспокоитесь, — сказал Джулиан. Она абсолютно ничего не подозревает.

Я замираю. Мое сердце останавливается.

Другой голос отвечает. Женский голос, глубокий и чувственный.

— Ваша маленькая невеста, возможно, умнее, чем вы думаете. Невинные люди часто скрывают самые худшие расчеты.

— Элара? Да ладно, ты шутишь. Это белый гусь. У нее никогда в жизни не было мыслей о личном. Она делает, как ей говорят, улыбается, кивает. Брак – это формальность. Формальность, навязанная моей матерью.

Приглушенный смех. Звон стаканов.

— А после свадьбы? спрашивает женщина. Ты действительно собираешься играть идеального мужа?

— Я сыграю ту роль, которую от меня ждут. Достаточно долго, чтобы контракт был в безопасности. Тогда она сможет зачахнуть от скуки в этом особняке, мне плевать. У меня будут свои отвлекающие факторы.

— Как я, например?

- Как и ты.

Мои ноги грозят подкоситься. Я прислоняюсь к стене, зажимая рот рукой, чтобы заглушить крик, подступающий к моему горлу. Мое сердце бьется так сильно, что кажется, оно вот-вот вырвется из груди, взорвется о ребра и выльется на мраморный пол.

Белый гусь. Формальность. Она вполне может чахнуть от скуки.

Слова проносятся у меня в голове, как лезвия бритвы. Каждый слог — это разрез, острый, глубокий, пронзающий плоть, душу, всё, чем я себя считал.

— А другое дело? ответила женщина. Домен?

— Моя мама позаботится об этом. Осталось устранить только одно препятствие. Старый нотариус, который отказывается отдавать документы. У Виктории есть план.

— У нее всегда есть план.

- Да. У нее всегда есть план.

Я больше не слушаю. Я больше не могу. В ушах звенит, в глазах затуманивается, я отступаю в коридор, спотыкаюсь, ловлю себя на консоли, ваза колеблется, я едва ее уловляю.

Мне нужно уйти. Мне нужно уйти отсюда. Уйди из этого дома, уйди из этой жизни, которая никогда не была моей. Все ложно. Все всегда было не так. Улыбки, обещания, нежные взгляды. Подделка. Подделка. Подделка.

Я почти бегу по коридору. Мои пальцы так сильно трясутся, что мне трудно открыть входную дверь. Прохладный ночной воздух окутывает меня, когда я выбегаю на улицу. Я дышу так, будто вылезаю на поверхность после того, как утонул, огромные глотки воздуха обжигают мои легкие.

Я иду, не зная, куда иду. Мои каблуки стучат по булыжнику подъездной дорожки. Гравий хрустит под ногами. Я прохожу через ворота, не оборачиваясь, не оглядываясь. Я никогда не хочу оглядываться назад.

Передо мной простирается город, равнодушный и светящийся.

Я хожу долго. Час, может, два. Улицы пусты, магазины закрыты, в пустоте мигают светофоры. Я прохожу мимо смеющейся пары, поющего пьяного мужчины и кошки, бегущей по переулку. Мир продолжает вращаться. Мир не волнует, что молодая женщина только что потеряла все, во что верила.

Я останавливаюсь перед незаметным, почти невидимым знаком. Ноктюрн. Подземный бар, о котором я услышал на вечеринке. Место, куда мы идем, чтобы спрятаться, забыться, заблудиться.

Это именно то, что мне нужно.

Я спускаюсь по винтовой лестнице. Воздух становится тяжелее, гуще, наполнен запахом виски и старой кожи. Свет приглушенный, сияющий. Тени движутся по углам. Где-то играет пианино, грустная, навязчивая мелодия.

Я сижу за стойкой. Мои руки теперь стабильны. Шок сменяется чем-то более холодным и жестким. Уверенность. Резолюция.

Бармен смотрит на меня с любопытством. Женщина в вечернем платье в полночь в баре — аномалия. История, которая начинается.

— Что я могу вам подарить, мадемуазель?

Я сомневаюсь. Я никогда не пью. Я никогда не пил. Белый гусь не пьет, не курит, не ругается, не думает. Белый гусь подчиняется.

— Самое сильное, что у тебя есть.

Он поднимает бровь, но ничего не комментирует. Он ставит передо мной стакан, наливает в него янтарную жидкость. Я пью его за один раз. Алкоголь обжигает мое горло, погружаясь в грудь, словно жидкий огонь. Я кашляю, слезы наворачиваются на глаза. Мне все равно.

Я сигналю бармену налить еще.

Вот тогда я это вижу.

Он сидит в самом темном углу бара один за круглым столом. Его лицо наполовину скрыто тьмой, но я различаю его силуэт, широкий, твердый, неподвижный, как скала посреди бури. Его глаза устремлены на меня.

Я не должен задерживать его взгляд. Мне следует отвести взгляд, допить напиток, тихо вернуться в особняк, забраться в постель и сыграть свою роль. Вот что сделал бы белый гусь.

Но я больше не белый гусь.

Я выдерживаю его взгляд. И я не смотрю вниз.

Он встает и приближается.