Глава 3

В палате, куда я вхожу светло и дешево. Мерзкий запах медикаментов вперемешку с хлоркой не внушают мысли, что Весна сделала правильный выбор клиники. Так же, как и гнетущая атмосфера не воодушевляет. Вкупе всё это, разумеется, скорейшему выздоровлению пациентов не способствуют. А поскольку фраза, что атмосфера сильно влияет на состояние пациента — не просто фраза, а доказанный факт, здесь это невозможно. Выцветшая зелень стен, выстиранное, ставшее серым от времени постельное белье и крашенные в который раз балконные рамы, заклеенные скотчем, не имеют ничего общего с надписью «С нами вы будете здоровы», которая встречает пациентов на входе. Туда бы «До скорых встреч» нацепить. Да уж слишком жирным вышел бы намек.

— Лицо попроще сделай, — прилетает тихое, но твердое. Поворачиваюсь к той, с чьих губ неосторожно слетели эти слова, но замечаю в кровати девочку и замолкаю. Не при ребенке же требовать к себе уважения!

Рядом с девочкой, сжимающей в руках пластиковую кружку, на стуле сидит женщина. Сидела. Сейчас она передо мной стоит. Ничего примечательного. Женщина, на которую совершенно не похожа Весна, если еще необходимо подтверждение редкой внешности последней. Но, вероятно, это её мать.

Кивком приветствую женщину и подхожу к постели девочки.

— Привет.

— Здравствуйте. А ты тот самый Санта наперед? — она с любопытством подается вперед и вглядывается в мои глаза. Они у нас, к слову, одинаковые — голубые.

— Может быть. Что ты заказывала? — любопытствую, присев перед кроватью на корточки.

Я же не знаю возможную фантазию взрослых, которую должен подтвердить. И ребенка этого не знаю тоже. Может, она до жути боится врачей. Ятрофобия, между прочим, одна из самых распространенных фобий на свете. Кому, как не стоматологу знать об этом? Про себя усмехаюсь.

— Много чего, — задумывается она, уложив указательный пальчик на подбородок. Потом девочка поджимает губы, будто ответ, над которым она думает, находится прямо на поверхности. — Но мама купила всего два. Только я больше всего хотела проснуться здоровой!

— Поэтому ты здесь?

— Нет! Поэтому здесь ты! Я-то что?! Приехала и все. Это тебе лететь из Лапландии! — она взмахивает свободной рукой, чуть привстав, а затем садится. И тычет мне в руки ту самую розовую кружку, — Хочешь воды? Устал, наверное, с дороги!

И настолько она искренна в своей непосредственности, что я сначала округляю глаза, потом широко улыбаюсь под пытливым детским взглядом, а затем, к удивлению самого себя, громко хохочу. Не зло, как утром при встрече с её Снежной матерью, а потому что действительно смешно и хорошо сейчас. А потом машу головой и впервые повинуясь женским чарам (пусть даже настолько юным) делаю глоток из розовой пластиковой кружки.

Вглядываюсь в детское улыбающееся моему поведению личико и подтверждение с каждой текущей секундой требуется мне все меньше. Она больше на Арину мою в детстве похожа, чем на меня. Но учитывая, что с сестрой мы были на одно лицо, а Арина и Алиса — девочки, то… В общем, потребность в тесте, чтобы понять, что она моя, тает на глазах. Но для подтверждения сделаю. Пусть возьмут с остальными анализами. Всякое бывает, если отгородиться от детской непосредственности и рассуждать здраво, то нужно учесть, что голубоглазые блондины и блондинки в нашей стране совсем не редкость.

— Болит у тебя что?

Выражение лица напротив становится по-взрослому серьезным. Алиса чуть ведет левым плечом, словно проверяя, сохранилась ли проблема и чувствует ли она еще боль.

— В спине, под кожей шишка. Спать больно, — хмурится девочка, опуская плечи, а следом глазки.

— Мы сделаем так, что тебе больше не будет больно, ладно?

— Мамочка уже пыталась, — тяжело выдыхает она, — И не факт, что твой приезд что-то изменит. Может, вообще, зря оленей своих гнал.

— Ну я же Санта. Все, что хочешь нафеячу.

Я протягиваю ей мизинец, который Алиса принимает и накрывает своим крошечным. А потом вдруг смотрит на меня неожиданно подозрительным взглядом и говорит:

— А как меня зовут?

— Алиса, — отвечаю, уже прикинув, что к чему.

— Ладно. Ты и правда, Санта. А то вдруг, дурачишь меня тут! Но тот злой доктор — точно не Айболит! У него даже усов нет. А еще он ужасно противнююющий! Вот! — последняя фраза звучит шепотом, и я понимаю, что это большой секрет. А я знаю, что доверие, а особенно детское очень ценно и, конечно, я её не выдам.

Встаю, посмеиваясь с юного следопыта и когда она прикладывает к губам палец в знаке «Тссс» киваю и подмигиваю. И указав Весне на дверь, выхожу.

— Веди меня к Алисиному лечащему врачу.

Ничего не отвечает. Выуживает телефон и набирает вызов. Уточнив, где врач, сует телефон обратно в сумку и идет вперед, ожидая, что я потопаю следом. Я, собственно, так и делаю. Но в негодовании. Обшарпанная дверь, у которой мы останавливаемся, ничем не отличается от остальных, однако, именно около нее висит золотая, выглядящая инородной на криво побеленных стенах надпись: Юрий Семенович Погорко.

Весна дважды стучит и после повелительного «Войдите», входит, придерживая дверь для меня.

— Здравствуйте, Веснушка, — покровительственно рокочет мужчина, развалившись в кресле. Замечаю, как морщится от подобного обращения моя провожатая, но поправить не решается, — А Вы кто? — его глазенки, маленькие и черные, как две бусины, что служили глазами моему потрепанному жизнью и временем тигру, оставшегося в родительском доме, останавливаются на мне.

Задерживаются на одежде, прикидывают стоимость обуви. Потому что пальто я не снял и ничто более его взгляду не доступно. Но то, что меня только что оценили — ясно, как белый день. В глазах вижу, как скоро крутятся шестеренки, подсчитывая сумму, на которую я одет.

— Я отец Алисы.

— Муж, значит, — сам себе кивает мужчина.

— Я слушаю. — В подробности не вдаюсь. И Весне влезть не даю возможности. Я не представляюсь намеренно. Послушаем сначала его, он же оперировать собрался.

— Это я Вас, молодой человек, слушаю. Время идет на минуты, — он стучит указательным и средним пальцами по наручным часам и снова раскладывает руки на подлокотниках. — Если деньги принесли, будем подписывать бумаги и оперировать в ближайшее время.

— Все анализы сданы? Какая будет анестезия? Какие гарантии в процентном соотношении?

Мужик меняется в лице. Оно с каждым вопросом темнеет в возмущении, а я еще даже спросил не обо всем.

— Какие гарантии, молодой человек? В жизни нет ничего вечного, даже жизни. Но я постараюсь…

Естественно, со мной сложно. Куда сложнее, чем с Весной, которая в медицине, кроме названий обезболивающих, ничего больше не знает. У нас половина человечества так живет, а вторая вьет из них веревки. Как вот этот хмырь. В том, что я спрашиваю — нет ничего сверхъестественного. Более того, знать — нормальное желание. Не отвечать — не нормально. И пускать жизнь ребенка на самотек, обусловливая шантаж красивыми фразами тоже. Я еще не все вопросы задал, а он уже от злости пухнет.

Мне все предельно ясно.

— Стараться в университете на паре нужно было, а здесь работать. Оперировать моего ребенка ты не будешь. Сейчас же отдаешь мне бумаги с анализами, которые у тебя на руках, и я даже великодушно оставлю тебя в покое, — Лицо краснеет, буквально наливаясь кровью, а Весна, и без того всегда бледная, выглядит совсем неважно. Беру ее под локоть, а то еще откачивать придется. Мужик, тем временем, подпрыгивает с места и открывает рот, но так и застывает, не произнеся ни слова. Я не позволяю. — Будешь выступать, я лишу тебя работы. Мое имя Владислав Туманов, погугли на досуге. Документы передашь медсестрой.

Дверь захлопываю не громко, это потому, что я не истеричен и последнее слово уже сказал. К чему спектакли разыгрывать?

— Зачем? Зачем ты так? Он же… Он…

Она потеряна, руки крепко переплетены, губа закушена. Взволнована и прекрасна.

— Идиот он. Операция будет. Сделаем в столице, и врач у меня уже есть.

Естественно, я имею в виду того, о ком говорил ей еще в машине. Просто это имя первое приходит на ум тех, кто поименно знает хороших профессионалов этой области. А я знаю его лично. Других знаю тоже, но, к счастью, не требуются.

— Я слышала о Рудневе. И цену знаю… — начинает она, но я уже набираю номер.

— Плачу все-равно я.