2

И вот, когда я уже почти решаюсь на очередной отчаянный шаг, в душе разливается облегчение, граничащее с радостью, потому что из подъезда, наконец, появляется дядя Миша. С мусорными пакетами в руках и лицом человека, которого жизнь давно ничем не удивляет.

— О, Мила, привет, — здоровается он, подходя ближе и окидывая взглядом малоприятную картину. — А это у нас что тут?

— Да вот! — развожу руками. — Мужчине плохо. Я полицию вызвала, но она, как обычно, живёт в параллельной вселенной. Он пока жив, но скоро перестанет быть таковым, если продолжит лежать на этом морозе.

— Да уж… — дядя Миша чешет затылок, глядя на небо. — Обещали ещё снегопад.

Очень, блин, обнадёживает.

— Помогите дотащить его ко мне домой, — решительно заявляю я, отсекая любые сомнения. — Пока полиция и скорая соизволят приехать, он точно замёрзнет. Жалко ведь человека.

— Ох, слишком ты добрая, Милка, — выносит вердикт сосед. — Особенно после Серёги.

— Так я ж не замуж его беру, — огрызаюсь. — Дождусь соответствующих служб и сдам этого мужика, как потерянную вещь. Просто не хочу потом совесть по ночам чесалась, если он откинется.

Ворча и бубня что-то себе под нос, мы наклоняемся к пострадавшему. Дядя Миша без особых церемоний переворачивает его на спину — и мы оба синхронно охаем от увиденного.

Мужчина оказывается довольно молодым. И, что особенно раздражает, красивым. Прям вот тем самым раздражающим типом красоты, когда сразу понятно, что жизнь его не особо мучила. А ещё…

— Ого! — хмыкает дядя Миша, уставившись ниже пояса.

— Ого… — автоматически соглашаюсь я, потому что не заметить это было невозможно. Дубина у незнакомца стояла так уверенно, будто мороз, кровь и бессознательное состояние — это мелкие жизненные неудобства. — Я где-то читала, что при переохлаждении и такое бывает…

Смущённо отвожу взгляд от впечатляющего детородного органа блондина и делаю вид, что меня сейчас больше волнует погода. Мы кое-как подхватываем его и начинаем тащить в сторону моей квартиры.

Тяжеленный же оказался, зараза. Как будто в него запихнули пару мешков цемента. Наверняка из тех качков, которые жрут, как рота солдат, и считают это "поддержанием формы". Хорошо хоть мои апартаменты на первом этаже, иначе я бы точно передумала быть героиней. С матами, пыхтением и потерей остатков самообладания мы всё-таки затаскиваем полудохлого болвана на мой диван. При виде неизвестного мужика, у моей кошки Мурки, чуть инфаркт не случился. Она стала на дыбы, испуганно таращась на нашу ношу, нервно начала рычать и фыркать.

— Мур, ты чего? — удивлённо спрашиваю, ведь обычно это довольно флегматичное животное, преклонного возраста, которое всем позволяет себя тискать. Кошка нервно ощетинилась, аж спазмы пошли у бедняги и сбежала на кухню.

— Ну всё, Мил, дальше уж как-нибудь сама, — отсалютировал дядя Миша, направляясь к выходу. — А вообще, оставила бы себе. Вон, смотри, какой агрегатище. Я в баньке с мужиками часто бываю, поверь, такое нечасто встретишь.

Он заржал, а я лишь закатила глаза и закрыла за ним дверь.

Уж больно надо. Я с недавних пор мужиков терпеть не могу. И очень не хочу, чтобы один из них снова попытался испортить мне жизнь.

Смотрю на это чудо чумазое, лежащее на моём диване, и отчётливо понимаю: оставить дома не могу, но и выгнать — рука не поднимается. Вздыхаю, как человек, которому судьба только что подкинула квест без кнопки «отказаться», и набираю номер работы.

Отпрашиваюсь, прикрываясь сугробами, транспортным коллапсом и невозможностью физически добраться. Шеф, конечно же, не верит ни одному слову — по тону ясно, что он уверен, что я просто не хочу работать. После обязательной гневной лекции о трудовой дисциплине и "мы тут не в санатории", меня всё-таки отпускают. Разумеется, за мой счёт. Ну а как иначе?

Кидаю телефон на стол и иду на кухню. Набираю в тазик тёплую воду, нахожу полотенце и возвращаюсь к мужчине. Осторожно, почти нежно, вытираю ему лицо, смывая грязь, кровь и остатки уличного ужаса.

И тут меня накрывает.

Чёрт… а он, оказывается, ничего себе так. Даже слишком. Густые выразительные брови, ровный нос, будто вылепленный кем-то с хорошим вкусом, идеально очерченные губы, мужественные скулы. И волосы — светлые, натуральные, не тот жёлтый кошмар, который сейчас носят через одного.

Да он же настоящий красавчик! Прямо вот из тех, на которых смотришь и сразу понимаешь — жизнь у тебя сложилась неправильно. Может, моделью работает. Или рекламирует нижнее бельё. Хотя, судя по комплектации, ему вообще можно ничего не рекламировать — и так всё понятно.

В голове вдруг неприятно отчётливо щёлкает мысль, что дядя Миша, зараза такая, где-то был прав. И, в принципе, оставить такого самца себе — идея не самая ужасная. Даже наоборот. Особенно учитывая, что у него и правда огромный…

Медленно перевожу взгляд туда, где под одеялом до сих пор вызывающе топорщится обелиск силы, как памятник мужскому самолюбию. Резко трясу головой, словно это поможет выбить из неё эти внезапные, совершенно неуместные мысли.

Нет-нет. Спасибо. Мне такого счастья не надо. Я уже проходила этот аттракцион. Больше не хочется.

Да и вообще, он, скорее всего, может оказаться геем. Я где-то слышала, что они очень щепетильны к своей внешности. Вон какой ухоженный даже в бессознательном состоянии. Значит, всё. Теория закрыта, фантазии — в мусоропровод.

Я слышу, как с улицы доносится приглушённый скрип тормозов и короткие хлопки дверей. Полиция. Наконец-то! Подхожу к окну и вижу, как двое в тёмной форме уверенно направляются к мусорным бакам, туда, где ещё совсем недавно лежал мой утренний кошмар. В голове мгновенно выстраивается план: выйти, всё объяснить, показать, где он был, и наконец-то сдать этого загадочного пострадавшего с рук на руки. Пусть дальше разбираются люди в погонах, а не я со своей расшатанной психикой.

Я уже делаю шаг к двери, когда мир внезапно схлопывается.

Резко, без предупреждения, сильные руки обнимают меня со спины, намертво прижимая к твёрдому телу. Из груди вырывается вскрик ужаса, сердце срывается в бешеный галоп, отдаваясь в ушах гулкой, болезненной тахикардией. На долю секунды мне кажется, что я сейчас просто потеряю сознание.

— Чт… — звук застревает в горле.

Мужчина за моей спиной издаёт низкий, утробный звук, от которого по коже пробегает ледяная волна. Это… рычание? Настоящее, звериное, вибрирующее где-то глубоко в груди. А потом он наклоняется и медленно, почти демонстративно, вдыхает запах моих волос.

Я застываю.

Он вообще вменяем?!

Страх сковывает так сильно, что я боюсь даже пошевелиться. Кажется, если сделаю хоть одно резкое движение — случится что-то необратимое. Краем глаза я вижу, как, не ослабляя хватки, он снимает с пальца массивный, тёмный перстень. Металл тускло блеснул в утреннем свете. В следующее мгновение он насильно надевает его мне на руку.

Перстень холодный. Настолько, что я невольно вздрагиваю. По телу тут же пробегает странный, щекотливый холодок — не неприятный, но пугающе чуждый, будто кто-то провёл тонкой ледяной нитью прямо под кожей. Воздух вокруг словно становится гуще, тяжелеет, а внутри у меня что-то едва уловимо откликается, отзываясь тихой дрожью.

Мужчина склоняется к моему уху. Его горячее дыхание опаляет кожу, контрастируя с холодом кольца, и от этого ощущения окончательно сбивается дыхание. Губы почти касаются моего виска, и я слышу его голос — довольный, низкий, уверенный, как у того, кто слишком долго ждал своего часа.

— Как же долго я тебя искал… — произносит он почти шёпотом, но каждое слово звучит отчётливо, будто выжжено в воздухе. — Моя пара...