Марионетка для бандита

— Дрянь! Малолетняя сучка! — пальцы матери мертвой хваткой впиваются в мои волосы, заставляя голову запрокинуться назад до хруста в шее. Я чувствую, как кожа на скальпе натягивается, а из глаз непроизвольно брызжут слезы.

Я реву, захлебываясь от обиды и боли, пока она трясет меня, словно тряпичную куклу.

— Петр мне все рассказал! — шипит она прямо в лицо, и я чувствую запах дешевых сигарет и кухонного чада. — Ты опять к нему клеилась… Решила семью разрушить, дрянь?

— Он врет! Врет, мам! — кричу я, пытаясь перехватить её руки, но она только сильнее дергает за пряди. — Он зажал меня в углу! Он пытался меня изнасиловать! Почему ты веришь ему, а не мне?!

Пощечина обжигает щеку. Хлесткая, звонкая. — Ложь! Он любит только меня, поняла?! На твою уродливую рожу он бы никогда не позарился! — лицо матери искажено гримасой ненависти, в глазах — фанатичная преданность человеку, который уничтожает нас всех. — Вставай, хватит реветь!

Она толкает меня, и я падаю на холодный линолеум. Тяжелый домашний тапок прилетает мне прямо по пояснице. Боль тупая, тошнотворная. — И не смей сестре плакаться! Ей и без тебя тошно! Ну почему ты не можешь быть нормальной!

Мать выходит, громко хлопнув дверью. Я остаюсь лежать на полу, свернувшись клубком, уткнувшись лицом в ладони. Утираю слезы, которые никак не кончаются, и тру место очередного удара. В воздухе пахнет пылью и застарелым страхом.

Господи, как бы я хотела уйти… Сбежать. Исчезнуть в тумане, лишь бы не возвращаться в эти стены. Почему она мне не верит? Почему каждый раз, когда этот подонок Петр распускает руки, виноватой остаюсь я? Почему мама меня больше не любит? Была ли эта любовь вообще, или она выгорела вместе с её душой в тот день, когда в доме появился отчим?

Я поднимаюсь, хватаясь за край стола. Тело ломит, но нужно двигаться. Внезапно в прихожей хлопает входная дверь — тяжело, основательно. Гулкий мужской голос разносится по коридору.

У нас гости? Очередные собутыльники Петра? Значит, мне снова придется торчать у плиты, ловить на себе сальные взгляды и выслушивать их пьяный бред.

— Лика! Иди на стол накрой! — доносится из коридора зычный крик матери. В её голосе теперь ни следа той ярости, только суетливая покорность.

Я вздыхаю, поправляю растянутую футболку и иду выполнять распоряжение. Открываю дверь кухни, и в нос тут же бьет запах перегара и жареного мяса. На меня мгновенно устремляются три пары глаз.

Мамин взгляд — колючий, предупреждающий. В нем читается: «Только попробуй пикнуть, только посмей показать, что тебе больно». Петра — торжествующий, масляный. Он сидит, развалившись на стуле, и в его глазах светится превосходство. Ему снова всё сошло с рук. Мать верит, что это я, восемнадцатилетняя девчонка, жажду поцелуев этого заросшего жиром алкаша.

И третий взгляд… Незнакомец сидит во главе стола. От него веет таким холодом, что у меня мурашки бегут по коже. Крупный мужчина, далеко за тридцать, с жестким, словно высеченным из камня лицом и короткой щетиной. Он сидит с таким видом, будто этот обшарпанный дом и все мы — его собственность. Его подданные.

Петр перед ним буквально преображается. Только дома он герой и «мужик», а здесь — скользкий, суетливый червь.

— Как же я рад тебя видеть, Арс… — лебезит отчим, наливая водку дрожащей рукой. — Молодец, что заехал… Сколько мы уже не бухали с тобой?

— Давно, давно. Да мимо проезжал, про твой долг вспомнил… — голос незнакомца низкий, с хрипотцой. В нем нет агрессии, только ледяная уверенность в своей силе.

Петя нервно смеется. Конечно, он снова должен. Весь этот дом — одна большая долговая яма.

— Дочь, смотрю, у тебя подросла, — гость медленно переводит взгляд на меня, сканируя сверху вниз. От этого взгляда хочется прикрыться руками.

— Это падчерица. Дочка Марины, — небрежно бросает Петр, словно я — старая мебель. — Ну что встала? Доставай водку и закуски. Марин, скоро жрать?

— Да, да, родной, почти готово, — мама натягивает на лицо фальшивую улыбку, расставляя тарелки с жарким.

Запах мяса кружит голову. В животе предательски урчит — я не ела с утра, но знаю правила. Мясо в этом доме только для «кормильца» и его важных гостей. Мне положен лишь пустой гарнир или корка хлеба.

Вы, наверное, спрашиваете, почему я еще тут? Почему не сбежала из этого вечного ада?

— Лика! — раздается слабый, болезненный голос из глубины дома.

Сестра. Моя единственная причина дышать. Я срываюсь из кухни, чувствуя на спине тяжелый, изучающий взгляд гостя. Мне физически душно в одном помещении с ним.

В комнате Томы пахнет лекарствами и болезнью. Сестра пыталась дотянуться до пульта и сползла с подушек. Я бережно поднимаю её, худенькую, почти прозрачную. Поправляю постель. — У нас гости? — шепчет она.

— Ага, знакомый папы твоего. Бандитская рожа… — стараюсь говорить легко, чтобы не пугать её.

Томка выдавливает улыбку, но тут же морщится от боли. — Опять за долгами пришли?

— Ты не переживай. Тебя это не касается. Принести сока?

Она качает головой, прикрывая глаза. — А чего мама на тебя кричала?

— Поругались просто. Ну что ты, маму не знаешь? — лгу я, поглаживая её по руке.

— А меня она никогда не ругает… Хотя за что, я же просто лежу… Все время лежу…

— Не переживай. Ты обязательно выздоровеешь и сможешь пойти в первый класс. Скоро соберем деньги на операцию, — я сама почти верю в эту сказку.

Сестра болеет очень давно. Я отдала ей столько крови для переливаний, что порой мне кажется — в моих жилах пустота. Я отдала ей свое сердце и свою свободу. Только она держит меня здесь. Мать может быть последней сволочью, но для Томы она делает невозможное. Для Томы и для своего ненаглядного мужа.

А я? Я просто ресурс. Лишний рот.

— Лика! Ну что ты там застряла! Пойдем за стол! — доносится окрик матери.

Я подтыкаю одеяло сестре и возвращаюсь. Снова это унизительное мельтешение: нарезать, подать, принести. Мужчины опрокидывают рюмку за рюмкой. Я пытаюсь ускользнуть, но мать вдруг хватает меня за локоть и усаживает на стул прямо напротив Арсения.

Он рассматривает меня. Молча. Долго. Как редкий экспонат в музее или как лошадь перед покупкой.

— Лика, кушай, кушай… — вдруг елейным голосом говорит мама, подвигая ко мне тарелку. Я чуть не поперхнулась. — Лика у нас школу с отличием закончила. Золотой ребенок. Никогда ничем не болела, крепкая.

— Мам, ну хватит… — мне становится не по себе от её внезапной нежности.

— Рот закрой и жуй. Убирается хорошо, готовит вкусно. Жаркое это она сама делала, — продолжает она рекламировать меня.

Петр сидит рядом, желваки так и ходят по лицу. Он сжимает кулаки, злобно поглядывая то на мать, то на гостя. Атмосфера накаляется так, что воздух кажется наэлектризованным.

— Я пойду спать… — пытаюсь встать.

— Сядь, я тебя не отпускала! — обрывает мать. — Видите, Арсений, какая послушная?

— Марина, закрой рот, — рычит Петр.

Но маму словно прорвало. Она игнорирует угрозу в голосе мужа, подвигается ближе к гостю. — Ты пей, пей, Арсений. Вы же знаете нашу ситуацию… Младшая болеет, денег нет совсем. Долг выплатить не можем…

— Поэтому предлагаешь мне свою старшую дочь? — Арсений произносит это лениво, но его глаза вспыхивают опасным огнем.

Я резко поднимаю взгляд, задыхаясь от ужаса. Комната начинает плыть.

— Нет, нет, вы неправильно поняли… — суетится мать, пихая меня под столом ногой. — Но может быть, у вас есть для нашей Лики работа? Она бы долг выплатила. И сестре бы помогла…

— Никуда Лика не поедет! — Петр бьет кулаком по столу так, что тарелки подпрыгивают. — Я уже говорил тебе, она нужна здесь! Кто за домом смотреть будет? Нечего ей таскаться, потом еще приплод в подоле принесет, что делать будешь?

— Я хотела как лучше! — взвизгивает мать.

Пока они вгрызаются друг другу в глотки, Арсений не сводит с меня глаз. В этом взгляде нет сочувствия — только холодный расчет и какой-то неприличный, собственнический интерес.

— Я сам разберусь со своими долгами! — рявкает Петр, указывая нам на дверь. — Вон пошли! Обе!

Я вылетаю из кухни, сердце колотится где-то в горле. Хочу скрыться в комнате, но мать ловит меня в темном коридоре, прижимая к стене. — Я убью тебя, если Петр тебя трахнет, поняла? — шипит она, и в её глазах я вижу истинный страх. Она боится не за меня. Она боится потерять своего мужика.

— Мам… — я смотрю на неё и не узнаю. Где та женщина, что когда-то плела мне косички? Где та жизнь, что была до Петра? Болезнь Томы и этот подонок превратили мою мать в монстра.

— Ты меня услышала! — она отталкивает меня и уходит в свою комнату, запираясь на засов.

Я долго стою в темноте, слушая, как в кухне Арсений и Петр о чем-то спорят на пониженных тонах. Потом иду к сестре, смотрю на её бледное лицо, пока она спит. Мне нужно успокоиться. Нужно смыть с себя этот день.

Захожу в ванную, чищу зубы, глядя на свое отражение. На щеке уже расцветает багровое пятно от пощечины. Я тянусь к ручке двери, чтобы выйти, но дверь распахивается сама.

В тесное пространство ванной буквально вваливается Арсений. Он заполняет собой всё, вытесняя воздух. От него пахнет дорогим парфюмом, кожей и опасностью.

— Вы в курсе, что сначала нужно выпускать людей, а потом заходить самому? — мой голос дрожит, хоть я и пытаюсь казаться храброй. — Пропустите.

Он не двигается. На его губах играет странная, пугающая усмешка. — Хватит нести чушь, — бросает он и вдруг медленным, тягучим жестом берется за пряжку своего ремня. — Петя, конечно, не подарит твою целку, но рот в моем полном распоряжении. На колени.