Любовь крёстного отца

Мой муж признался в измене в день нашей седьмой годовщины свадьбы.

И хуже всего было даже не само признание.

А то, как он это сказал.

С таким безумным, почти болезненным блеском в глазах, которого я прежде у него никогда не видела.

— Эрика… ты не понимаешь. Я люблю её так, что уже не могу с этим бороться.

В тот момент за окнами особняка лил холодный сиэтлский дождь. Ветер швырял капли в стекло, словно предупреждал: сейчас что-то рухнет.

Но рухнуло не небо.

Мой брак.

Чарльз стоял у окна спиной ко мне — высокий, неподвижный, в тёмном домашнем халате из бархата. От огня камина по комнате разливался густой янтарный свет, однако его силуэт всё равно казался ледяным.

Словно между нами уже выросла целая зима.

— Ты всё ещё моя жена, — продолжил он после паузы, медленно повернувшись ко мне. — Хозяйка семьи Нейл. Королева этого города. Я не собираюсь разводиться с тобой… и я не прикоснусь к ней. Никогда. Это было бы предательством семьи и тебя.

Он говорил спокойно.

Слишком спокойно.

Так говорят люди, которые уже всё решили за тебя.

— Я лишь хочу… чтобы ты позволила мне сохранить для неё место здесь.

Он коснулся груди.

Сердца.

Я молча смотрела на него поверх бокала бурбона.

Семь лет.

За семь лет брака он впервые разговаривал со мной не как с равной. Не как с женщиной, с которой вместе прошёл через кровь, войну и похороны.

А как человек, который уведомляет о принятом решении.

— Кто она?

Мой голос оказался удивительно ровным.

Даже я сама ожидала дрожи.

Истерики.

Пощёчины.

Но внутри всё застыло.

— Эвелин. Новая связная по оружию.

Он подошёл ближе. Его серо-голубые глаза — те самые, что когда-то смотрели только на меня, — сейчас горели чем-то чужим. Опасным. Почти юношеским помешательством.

— Это не мимолётное увлечение. И не похоть. Я действительно люблю её.

Я тихо усмехнулась.

Аккуратно поставила бокал на столик из красного дерева.

Ни единого звука.

— И что дальше? — спросила я. — Мне освободить место рядом с тобой? Передать титул какой-то двадцатилетней девчонке?

— Нет.

Он даже головой покачал с видом благородного человека.

Крёстный отец.

Человек чести.

Как трогательно.

— Ты всегда будешь моей женой. Моим партнёром. Единственной женщиной, которую я признаю рядом с собой.

Партнёром.

Это слово полоснуло сильнее ножа.

Десять лет назад кем был Чарльз?

Мелким уличным бандитом, который выживал среди портовых складов и дешёвого виски.

А кем была я?

Эрика Черчилль.

Дочь одного из самых влиятельных людей Восточного побережья.

Все твердили мне:

«Он утянет тебя на дно».

«Он погубит тебя».

«Такие мужчины не умеют любить».

Но я выбрала его.

Я открывала для него двери, куда ему никогда не позволили бы войти.

Я договаривалась с людьми, которые даже не посмотрели бы в его сторону.

На мои деньги он купил первую серьёзную партию оружия.

Я сидела рядом на переговорах.

Я зашивала его раны среди ночи, пока он истекал кровью после очередной войны между семьями.

Я стояла рядом, когда он поднимал империю Нейлов из грязи.

А теперь всё это, оказывается, называлось одним словом.

«Партнёр».

А Эвелин…

Эвелин стала «особенной».

Чистой.

Светлой.

Той, кого не нужно было тащить через кровь и грязь.

Той, кому он мог подарить свою «настоящую любовь».

Я медленно подошла к нему.

Подняла голову.

— Чарльз… ты ещё помнишь, какое наказание полагается за предательство по кодексу семьи?

Я мягко поправила ворот его халата — так же, как делала сотни вечеров подряд.

Его зрачки едва заметно дрогнули.

— Я говорю не о теле. А о сердце. О верности.

Мои пальцы задержались у его груди.

— Всё это принадлежало мне. И семье Нейл. Полностью.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— А теперь ты хочешь отдать часть другой женщине?

— Она не угроза тебе.

Он накрыл мою руку ладонью.

Тёплой.

Когда-то любимой.

Теперь — чужой.

— Ты всегда останешься моей семьёй.

Я резко выдернула руку.

— Либо она. Либо я.

Голос прозвучал холодно, как вода залива зимой.

Чарльз застыл.

Наверное, он ожидал слёз.

Крика.

Обычной женской истерики.

Как у любовниц его подчинённых, которых он сам когда-то выгонял из города.

Но он забыл одну важную вещь.

Я не просто жена.

Я — Эрика Черчилль.

Женщина, которая вместе с ним посадила фамилию Нейл на вершину преступного мира Сиэтла.

В ту ночь Чарльз не ушёл из особняка.

Он заперся в подземном винном погребе.

И впервые за много лет напился до потери контроля.

Я стояла на втором этаже у перил и слушала, как внизу бьётся стекло.

Как падают бутылки.

Как мужчина, который всегда презирал слабость, медленно ломается из-за другой женщины.

Алкоголь в нашем мире считался роскошью, которую нельзя себе позволить.

Пьяный человек становится мягким.

Болтливым.

Уязвимым.

Но ради неё он нарушил даже это правило.

Наутро я увидела его в столовой.

Покрасневшие глаза.

Недельная щетина.

Смятая шёлковая рубашка стоимостью в несколько тысяч долларов выглядела так, будто он спал прямо на полу.

Он остановился напротив меня.

От него пахло виски и бессонной ночью.

— Я отправлю её далеко, — хрипло сказал он. — Куда именно — решишь ты. Я не стану спрашивать.

Вот значит как.

Он отдавал мне свою любовницу в обмен на право продолжать любить её.

— Париж, — спокойно ответила я, разрезая ножом ломтик бекона. — Пусть летит в Париж.

Он выдохнул так, словно его помиловали.

Даже попытался прикоснуться к моему плечу.

Один мой взгляд заставил его остановиться.

— Значит, этот месяц ты хочешь провести рядом с ней? Чтобы красиво попрощаться?

Его лицо напряглось.

— Не волнуйся, — тихо сказала я, поднимаясь из-за стола. — Делами семьи займусь я. А ты… наслаждайся своим временем с Эвелин.

Я ушла, не оборачиваясь.

Спина прямая.

Шаг ровный.

Только уже поднимаясь по лестнице, услышала его голос:

— Отмените все встречи на сегодня и завтра. И подготовьте машину. Я еду в квартиру в центре.

Квартира в центре.

Одна из наших собственных квартир.

Теперь — их убежище для «чистой любви».

Я вошла в спальню и заперла дверь.

Несколько секунд просто стояла, прислонившись к холодному дереву.

Потом медленно сползла на пол.

Слёзы всё-таки появились.

Тихие.

Без рыданий.

Без звука.

Всего три капли.

Я яростно вытерла их ладонью.

Плакать бессмысленно.

Слёзы не смывают предательство.

И не убивают врагов.

Я подошла к туалетному столику и открыла скрытый отсек.

Там не было драгоценностей.

Только маленький Browning M1906 и спутниковый телефон.

Я набрала номер, на который не звонила семь лет.

После пятого гудка мне ответили.

Тишина.

Только тяжёлое дыхание по ту сторону линии.

— Папа.

Мой голос слегка дрогнул.

— Мне нужен билет в Европу. В один конец.

Молчание затянулось.

Потом раздался знакомый низкий голос:

— Наконец-то решила вернуться домой?

Он постарел.

Но власть в его голосе осталась прежней.

— Нет, — ответила я, глядя на своё отражение в зеркале. — Я хочу начать сначала. Как Эрика Черчилль. А не миссис Нейл.

Снова пауза.

— Цена?

Конечно.

В нашем мире никто ничего не делает бесплатно.

— У Чарльза есть документы по маршрутам контрабанды восточного побережья. Через месяц они будут лежать на вашем столе.

Я медленно вдохнула.

— И всё, что касается дел семьи Черчилль в Сиэтле, отныне проходит через меня.

— Договорились.

Ни секунды сомнений.

— Новый паспорт, билет и люди в Париже будут готовы в течение недели. Тебя встретит Дамиан. Он обеспечит безопасность.

— Спасибо, папа.

Перед тем как отключиться, он неожиданно смягчился:

— Эрика… твоя мать всегда хотела, чтобы ты была свободной.

Я крепче сжала телефон.

Так сильно, что побелели пальцы.

— Я постараюсь.

Когда разговор закончился, я снова спрятала оружие и телефон.

Подошла к окну.

Чёрный Mercedes Чарльза выехал за ворота особняка и растворился в сером утреннем тумане.

Интересно…

Он вообще помнит, какой сегодня день?

Сегодня — наша седьмая годовщина.

Раньше в этот день он отменял все встречи, готовил отвратительную пасту собственными руками и дарил мне что-нибудь странное.

Дорогой нож.

Редкий пистолет.

Или новый кусок территории.

В этом году его подарок оказался куда оригинальнее.

Он отправляет любовницу в Париж.

И просит разрешения продолжать любить её.

Как великодушно.

Я медленно задвинула шторы, отрезая комнату от серого сиэтлского неба.

И впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему.

Игра началась, Чарльз.

Только теперь твой противник — я.