3. Глеб

Как только дверь магазина захлопнулась за спиной, и я вынес воровку, как пакет с мусором на улицу, её тушка, только что обмякшая в моей хватке, вдруг напряглась струной. Я почувствовал это сразу.

Ее взгляд метнулся в сторону. Туда, где столпилась кучка её дружков – сопливых мажоров, с округлившимися от шока и восторга глазами. Они снимали всё на телефоны. Конечно же. Для их дешёвого стриминга я стал неожиданным антагонистом.

И вот оно. Включилось.

Словно кто-то щёлкнул выключателем. Из пойманной, испуганной мыши девка превратилась в шипящую кошку. Её тело затрепыхалось в моей руке с новой, истеричной силой.

– Отстань! Руки убери, я тебя засужу! Ты знаешь, кто мой отец?! – её сорвавшийся, визгливый голосишко, резанул по ушам. – Он тебя по щелчку пальцев уволит! На дно отправит, ты понял, мусор?!

Я лишь сильнее сжал пальцы на воротнике её рубашки. «Отец» – это слово, эта мантра всех испорченных детей, у которых за душой ничего, кроме папиного кошелька.

Мне было на это плевать. На самом деле, даже не плевать, это вызывало во мне тупую, ядовитую ярость. Они все как под копирку. Одна и та же пластинка.

– И мой парень тебя убьёт! Он боксёр! Слышишь, урод? Он тебя в лепёшку превратит! – продолжала она выть, пытаясь вырваться.

Боксёр? Великий и ужасный. Я представил ушастого пацана из той стайки, и мои челюсти сами собой сжались. Ещё один клоун в её цирке?

Её угрозы не пугали. Они раздражали. Как назойливое жужжание мухи, которая считает себя королевой воздуха. Они бесили меня своей абсолютной, инфантильной верой в то, что мир вращается вокруг их хотелок.

Я молча тащил её в участок, располагавшийся практически за углом. Каждый её вопль, каждая попытка ударить меня ногой по ноге лишь подливали масла в огонь моего холодного бешенства. Она борзела не потому, что была смелой, а потому, что боялась упасть в грязь лицом перед своей паствой. Боялась выглядеть слабой в их дешёвых сторис. Эта мысль была вишенкой на торте. Её мораль, её гордость, её «лицо» – всё это было куплено папиными деньгами и держалось на одобрении таких же пустышек.

Так мы дошли до участка. Она, запыхавшаяся, с тушью, размазанной по щекам от яростных слёз, выпученными глазами смотрела на меня. В них читался уже не просто страх, а животная ненависть. И я, поздно спохватившийся о том, что забыл на кассе свои покупки.

Всё из-за этой мрази!

Я затолкал её в свой кабинет. Без церемоний. Дверь захлопнулась, отсекая внешний мир вместе с любопытными взглядами коллег. Здесь была только она, я и четыре стены, пропахшие табаком, старыми бумагами и моим вечным недовольством.

Отобрав у неё сумку, вывернул её над столом. На папки с оперативными сводками посыпались ключи от машины, айфон последней модели, косметика, кошелёк в виде мордочки котёнка и тёмно-красная книжечка. Паспорт.

Я открыл его. "Ермолова Евгения Аркадьевна". Нашёл дату рождения. Мысленно подсчитал. Совершеннолетняя. Отлично. Словно камень упал с души, холодный и тяжёлый. Теперь всё было чисто. Никаких детских комнат, никаких ненужных условностей. Можно работать по-взрослому.

– Выкладывай всё, – бросил я, указывая на стол. – Всё, что украла, малая.

– Я ничего не брала! Немедленно отпустите меня.

Мои пальцы сомкнулись вокруг её горла, когда я вжал её в стену. Кожа под пальцами была обжигающе горячей, влажной от слёз и пота. Я чувствовал ритмичное биение её сердца, каждый её содрогающийся вдох.

– Хочешь, чтобы я тебя обыскал? – мой голос прозвучал низко, почти интимно, шёпотом, предназначенным только для неё.

Она не ответила. Лишь резко выдохнула. Её глаза, огромные, полные ужаса были прикованы к моему лицу.

Я прижал её к стене сильнее, чувствуя, как её тело податливо вжимается в шершавую поверхность. Большим пальцем провёл по линии её челюсти, ощущая под кожей мелкую, как у загнанного зверя, дрожь.

Белоснежная кожа, чувственные, пухлые губы, правильные черты лица, белокурые локоны...

Красивая, зараза! Чисто куколка.

Пахло от неё приятно. Едва уловимый запах каких-то цветов, смешанный с ванилью.

Моя свободная рука скользнула вниз, медленно начала пробираться под край её рубашки. Не сводя с неё глаз, провёл пальцами по горячему участку кожи на изгибе её талии, выбив из неё очередной резкий вздох, сорвавшийся с её губ.

– Спрашиваю в последний раз, – моё дыхание обожгло её щеку. Я прижался бёдрами к её бёдрам, не оставляя сомнений в том, каким будет этот «обыск». – Хочешь?

Девчонка закрыла глаза, и по её щеке скатилась одинокая слеза. Но её тело больше не трепыхалось. Оно замерло в напряжённом, почти болезненном ожидании. И в этом молчании, в этой полной, безоговорочной капитуляции я получил свой ответ.

Уже через секунду она, всхлипывая, с ненавидящим взглядом, вытряхнула из карманов безделушки: помаду, зажигалку, блестящий брелок.

Мелочь. Дерьмо, за которое она готова была продать душу просто по приколу. Её пальцы дрожали.

Без лишних слов я взял с полки наручники, щёлкнул одной манжетой вокруг её тонкого запястья, а другой – по толстой трубе батареи под окном. Металл звякнул с финальным, неоспоримым звуком. Она ахнула, дёрнулась, но цепь была короткой, поэтому ей пришлось опуститься жопой на пол.

Вот так. Посиди, сука, и подумай над своим поведением.

Первые пятнадцать минут Евгения просто сидела, прижавшись лбом к холодной поверхности батареи, и плакала. Тихо, почти бесшумно, лишь плечи вздрагивали. Я делал вид, что работаю, глядя в монитор, но краем глаза видел всё.

Вид разбитой и униженной принцессы доставлял мне почти физическое наслаждение. Интересно, сколько продлится эта тихая фаза?

Ответ пришёл, когда я встал, залил кипятком свой "Бичпакет". Неприкосновенный запас, который мне пришлось достать из сейфа. Я всегда хранил там парочку на случай ядерной войны, а также гандоны и коньяк.

Едкий запах искусственной курицы пополз по кабинету, заставив Евгению снова открыть свой грязный ротик.

– Фу, боже, какая гадость, – её голос, хриплый от слёз, прозвучал с новой силой, но теперь в нём не было страха. Была чистая, неподдельная брезгливость. – Вы, мусора, и едите соответственно. Отбросы.

Я не реагировал, помешивая лапшу.

– И смотреть на вас противно. Сидишь тут, в этой конуре, важничаешь. Думаешь, ты кто? Ты никто! Пёс на побегушках! Мой отец таких, как ты, на завтрак ест!

Она выкрикивала это, дёргая наручниками, её лицо исказила гримаса ярости и отвращения. И что-то во мне щёлкнуло. Уже не злость, а скорее удовлетворение.

Её истинная сущность, вся эта гниль, скрытая под маской шока, выползала наружу. Она не раскаивалась. Она презирала. Презирала мой мир, мою еду, мою службу.

Я медленно повернулся к ней, с чашкой в руке. Сделал глоток бульона. Горячая, безвкусная жижа обожгла язык.

– Я тебя щас выебу, а потом наркоту подкину, если хлебало не завалишь! – пригрозил я.

Она замолчала, уставившись на меня с таким немым бешенством, что, казалось, воздух затрещал. До неё начала доходить жестокая правда: здесь Я царь и бог, а она говно, прилипшее к батарее.

Теперь мы сидели в полнейшей тишине, нарушаемой лишь шмыганьем её носа и клацаньем клавиатуры под моими пальцами.

Я пробил Ермолову по базе. Никаких приводов. Вообще никаких нарушений, если не считать пары штрафов за парковку в неположенном месте.

Неудивительно. Чистенькая, как и все мажорики.

Я планировал продержать девчонку дотемна и выпустить, когда её борзость неизбежно трансформируется в апатию. Больше я ничего сделать не мог. Безделушки, что она стащила, не тянули на статью. Даже "хулиганку" ей не пришьёшь. Я понимал это с самого начала, поэтому особо ни на что не рассчитывал.

Но тут у Евгении зазвонил телефон.

"Папочка" – высветилось на экране.

Не раздумывая я взял трубку и представился.

– Что случилось? – спросил встревоженный мужской голос.

– Ваша дочь сейчас у меня в кабинете. Если вам нетрудно, заберите её отсюда. Я на месте вам всё объясню.

– Сейчас буду, – пообещал "папочка", предварительно уточнив у меня адрес отделения.

– Ну, всё, мент позорный! Пиздец тебе. Понял? – нервно расхохоталась Евгения. – Я же тебя предупреждала, козёл вонючий!

Я ничего не ответил не потому, что не боялся её "папочку", а потому что мне было до фонаря, кто там сейчас приедет.

Службу я свою любил и уважал, но если уж реально попрут из-за этой мелкой паразитки, просто потому что она чья-то там дочурка...

Грош цена моим погонам, и на хую я вертел такую службу.

Заебало.