2. Глеб

В супермаркет я зашёл за сигаретами и лапшой. "Бичпакет" с курицей – ежедневный рацион одинокого мужчины, у которого нет ни жены, ни времени, ни желания что-то менять.

За кассой, как по расписанию, сидела Вика. Увидев меня, она не улыбнулась, лишь поправила фартук на выпирающих сиськах. Наши отношения – громко сказано. Скорее, взаимовыгодная договорённость, замешенная на грязи и одиночестве. Трахались мы нечасто, по обоюдному молчаливому согласию, когда обоим до смерти надоедала собственная пустота.

Мысль о том, что её мужа, здоровенного быка, вечно пьяного и с огромными кулачищами, я упёк на зону за тяжкие телесные пару лет назад, никогда не покидала меня полностью. Она незримо присутствовала между мной и Викой.

Иногда, глядя на её сгорбленные плечи, я ловил себя на мысли, что вижу в них отголосок его ненависти. А потом мы снова занимались сексом, быстрым и безэмоциональным, как этот самый «Бичпакет», чтобы заглушить этот взгляд.

– Опять чойсы жрёшь, Дёмин? – её голос прозвучал с тихим укором, в котором читалась странная, почти хозяйская забота.

Я лишь хмыкнул, положив на ленту свой унылый ужин. Вика готовила божественно. В её руках даже самые простые продукты превращались во что-то тёплое, живое, пахнущее семьёй, которой у меня не было с детства. Это было её оружие, и она умело им пользовалась.

– Зайдёшь после работы, Глеб, я тебя покормлю? – предложила она, и в её голосе проскользнула знакомая кокетливость.

В голове тут же всплыла картинка: её тесная кухня, заставленная банками с соленьями, накрытый клеёнкой стол, тарелка с дымящимся борщом. И её усталые, ждущие глаза.

Сегодня мне было особенно лень. Лень тащиться, хотя мой отдел находился на соседней улице. Лень принимать эту подмену семейного уюта. Лень видеть в её лице напоминание о том самом деле, которое я до сих пор таскал в себе тяжёлым, холодным камнем.

– Работы много, – отмахнулся я, избегая её взгляда, и достал из кармана смятые купюры. – Давай в другой раз, Вик? Ещё две пачки сигарет дай.

Она обиженно поджала губы и взяла у меня деньги.

И тут магазин взорвался.

– Держите вора!

Вначале это был просто фоновый шум. Чей-то визгливый крик. Мне было тотально похуй, что происходит в этом царстве дешёвых цен и тоски. Но мой мозг, заточенный под работу, уже анализировал: женский голос, истеричный тон, направление – справа, у витрины с косметикой.

Я машинально повернул голову и увидел мелькающую фигуру. Белобрысая девчонка. Молоденькая совсем, скорее всего, школота. Одета в слишком яркую рубашку для обычной карманницы.

Она не бежала, а почти летела к выходу, отскакивая от продавца.

И в этот момент я поймал на себе взгляд. Не воровки, а этой визжавшей бабы. Её глаза, пылающие яростью, упёрлись прямо в меня. В мою форму. В погоны майора.

– Полиция! Что же вы стоите? – возмутилась она, тыча пальцем в сторону девчонки. – Держите вора! Ловите её!

Блять!

Сегодня я был одет по форме. Не в гражданке, в которой можно было бы сделать вид, что ты ничего не видишь и не слышишь.

На мне был мундир. Погоны. И этот крик был уже не просто криком, а прямым обращением к служебному долгу. Публичным вызовом.

Сука. Вечер был окончательно и бесповоротно испорчен. Мысленно я уже послал к чёрту и эту дуру, и всю эту ситуацию, но ноги сами понесли меня вперёд, отрабатывая годами заученный алгоритм. Что мне ещё оставалось?

Я сделал один длинный шаг, оказавшись ровно на траектории побега девчушки. Она, не заметив меня, уже почти выскользнула на свободу, но влетела в меня с разбегу.

На автомате я поймал её за руку.

Она замерла. В её широко распахнутых глазах торжество сменилось шоком, а затем паническим страхом. Она поняла, что попалась.

В тот миг, когда мои пальцы сомкнулись на её тонком запястье, мир для меня резко перефокусировался.

Её рука была хрупкой, почти невесомой, и от этой хрупкости моя железная хватка инстинктивно смягчилась на микроскопическую долю, не отпуская, но и не ломая.

Волна адреналина, исходящая от неё, была физически ощутимой. Я почувствовал её буквально: учащённый пульс, отчаянно стучавший у меня под пальцами, мелкую дрожь, которую она тщетно пыталась подавить. Это был не страх обычной пойманной карманницы. Это был дикий, панический ужас загнанного зверька, смешанный с яростью.

А её взгляд? Широко распахнутые глаза, в которых отражалось почти физическое падение с огромной высоты. С высоты её наглой, беспечной жизни. В них было столько огня, столько незаслуженной привилегированности и в то же время беззащитной, детской растерянности, что в его груди что-то ёкнуло.

Не жалость. Ни в коем случае. Скорее раздражённое узнавание.

Я держал в руках не просто воришку. Я держал олицетворение всего, что презирал. Избалованную, увёртливую мажорку, думающую, что правила писаны для кого угодно, но только не для неё.

С отвращением к самому себе я почувствовал не просто профессиональный интерес. Я почувствовал дикое желание. Не как к Вике простое и физиологичное. Нет.

Это было острее, опаснее. Желание убрать с её лица этот спесивый взгляд. Разрушить её карточный домик. Вытрясти из этой дряни всю её душу.

И впервые за долгие годы моё ледяное спокойствие дало трещину, сквозь которую прорвалось что-то тёмное, первобытное, неконтролируемое и такое же уродливое, как вся моя служба.

Нужно было преподать урок этой зарвавшейся суке, раз родители ей не объяснили в своё время, что такое хорошо, а что такое плохо.