Глава 9

— Я понимаю, что это звучит жестоко, — продолжил он, — но ты должна четко осознавать: ребенок не твой. Ты его носишь. Ты его родишь. И отдашь мне. Точка. Никаких «я люблю», никаких «я не могу». Контракт, который ты подписала, прямо это оговаривает.

- Я не собираюсь нарушать контракт, - тихо ответила я.

- Привязанность — это уже нарушение, - отрезал он. – Ты начинаешь думать о малыше как о своем. Это приводит к тому, что потом ты не сможешь его отдать. А ты должна. И отдашь. Я хочу, чтобы ты усвоила это раз и навсегда.

Он откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

- Я не буду повторять дважды. Не смей привязываться. Ты здесь только для того, чтобы обеспечить ребенку здоровое вынашивание. Все остальное — эмоции, сожаления, материнские чувства — оставь за порогом этого дома. Ясно?

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри все холодеет. Он даже не от обиды — от понимания. Он прав. С юридической точки зрения — абсолютно прав. Но с человеческой… С человеческой — это было чудовищно.

- Ясно, - выдавила я.

Хорошо, что голос не дрогнул.

- Хорошо, - он кивнул, взял чашку, допил чай одним глотком и поднялся. – Тогда у меня дела.

Он вышел из столовой, даже не взглянув на меня. Шаги затихли в коридоре, потом хлопнула входная дверь. Уехал. Снова.

Я осталась сидеть за столом. Передо мной остывал омлет, в чашке дымился недопитый чай. Антонина Васильевна выглянула из кухни, увидела мое лицо и тихо ушла обратно.

Я сжала край скатерти, чтобы руки не дрожали.

«Не смей привязываться».

Слишком поздно. Я уже привязалась. Я люблю этого малыша. Люблю его так, что внутри разрывается сердце. Каждый вечер я глажу живот и рассказываю ему сказки. Я знаю, когда он бодрствует, когда спит. Я чувствую его – маленького, беззащитного, моего.

Но он не мой. И Игорь напомнил об этом так жестоко, как только мог.

Я поднялась, отодвинула стул. Ноги не слушались. Я вышла в коридор, поднялась на второй этаж, закрылась в своей комнате. Села на кровать, обхватила себя руками. И заплакала – тихо, беззвучно, как тогда, в первую ночь.

- Прости, маленький, - прошептала я, вытирая слезы. – Прости, что не могу тебя оставить. Но я не могу и отдать. И не знаю, что делать.

За окном шел снег. Белый, равнодушный, прекрасный. Он заметал следы Игоря на дорожках, заметал мои следы – те, что еще не сделаны. Скоро все кончится. Я уеду. А малыш останется.

А я уеду.

Уеду.

Я повторяла это снова и снова, пока слова не потеряли смысл.

***

После того утреннего разговора я превратилась в тень собственного дома. Неделя, вторая, третья. Декабрь набирал обороты, за окнами мело, морозило, но мне было все равно. Я перестала спускаться к завтракам и ужинам. Антонина Васильевна приносила еду в комнату – ставила поднос на столик у окна, качала головой, но ничего не говорила. Горничная Катя приносила чистое белье, украдкой задерживала взгляд на моем округлившемся животе – уже заметном под домашними платьями, - но тоже молчала.

Я выходила только в библиотеку. Схватывала с полки первую попавшуюся книгу и тут же возвращалась к себе. Читала запоем, чтобы не думать. Чтобы не вспоминать его ледяные глаза и слова: «Не смей привязываться».

Игорь словно чувствовал мое исчезновение. Или нет – ему было все равно. Мы не пересекались. Он по-прежнему приходил поздно, уходил рано. Иногда я слышала его шаги в коридоре, замирала, прислушивалась. Но он никогда не останавливался у моей двери. Никогда.

И я решила, что это к лучшему.

Время шло. В доме запахло хвоей. Антонина Васильевна притащила с чердака коробки с елочными игрушками – старинными, в бархате и позолоте. Катя и Павел Сергеевич наряжали елку в гостиной. Я случайно увидела, когда спускалась за новой книгой: огромная, до потолка, зеленая красавица, вся в золотых шарах и мерцающих гирляндах.

Я замерла на лестнице, глядя, как Катя вешает на макушку звезду. В прошлой жизни я наряжала маленькую искусственную елочку на подоконнике – мамину, с детства. Мы пили шампанское, смотрели «Иронию судьбы», и мама говорила: «В следующем году обязательно купим живую». Не купили. Не успели.

- Аглая, вам помочь спуститься? – Катя заметила меня.

- Нет, спасибо, - ответила я и быстро ушла к себе.

За обедом Антонина Васильевна принесла мне тарелку с мандаринами и виновато улыбнулась:

- С наступающим. Чувствуй праздник, дочка.

Я улыбнулась в ответ. Но чувствовать ничего не хотела.

***

Было уже двадцать девятое декабря, когда вечером в мою дверь постучали.

Резко, требовательно, не как Павел Сергеевич – мягко и вежливо, а коротко: тук-тук-тук. Сердце ухнуло вниз. Я знала, кто это. Отложила книгу, поправила волосы, накинула халат поверх теплой пижамы.

- Войдите.

Дверь открылась. Игорь стоял на пороге – в темной рубашке с закатанными рукавами, без пиджака. Свет из коридора падал на его лицо, делая черты резче.

Он не вошел. Только переступил порог, прислонился плечом к косяку.

- Можно? – спросил сухо.

- Вы уже вошли.

Он чуть приподнял бровь – единственное проявление эмоции, которое я когда-либо видела на его лице. Потом шагнул внутрь, но дверь оставил открытой. Молча прошелся по комнате, скользнул взглядом по стопке книг на тумбочке, по чашке остывшего чая, по мне – съежившейся в кресле.

- Ты избегаешь меня, - сказал он без вопросительной интонации. – Я заметил. Ты не спускаешься к столу, уходишь из библиотеки, когда я захожу. Что случилось?

- Ничего, - ответила я слишком быстро.

- Аглая. – Он скрестил руки на груди. – Я не враг тебе. Я просто поставил условия. Ты их приняла. Зачем теперь прятаться?

Я вскинула голову, посмотрела ему прямо в глаза:

- Вы сказали – не привязываться. Я стараюсь. Для этого мне нужно вас реже видеть. Потому что каждый раз, когда вы рядом, я вспоминаю, что этот ребенок не мой. Что я только «наемная девка», как вы выразились. Что после родов я исчезну. И мне больно. Вы этого хотели?

Он молчал несколько долгих секунд. Лицо не изменилось, но в глубине глаз что-то дрогнуло – может быть, удивление. Или нет.

- Ладно, - сказал он тихо. – Я понял.

Повисла неловкая тишина. Я уже хотела попросить его уйти, когда он заговорил снова:

- Завтра я еду за подарками для прислуги. Это традиция. Раньше мы делали это с Вероникой. – Он запнулся на ее имени, но быстро взял себя в руки. – Мне нужна помощь. Женская. Я не умею выбирать духи, шарфы, безделушки. А они заслуживают хороших подарков.

Я моргнула.

- Вы хотите, чтобы я поехала с вами?

- Да. – Он сказал это так, будто просил об одолжении, не приказывал. Это было ново. – Если ты не против. Завтра утром, к девяти. Водитель отвезет нас в торговый центр.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Несколько недель он меня игнорировал, потом отчитал за привязанность – и теперь зовет выбирать подарки. Что изменилось?

— Хорошо, — услышала я свой голос. — Я помогу.

Он кивнул, развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Дверь осталась полуоткрытой. Я сидела, глядя на пустой проем, и чувствовала, как в груди разливается что-то теплое — не надежда, нет. Скорее недоумение.

Он впервые попросил. Не потребовал. Не приказал. Попросил о помощи.

Я легла на кровать, укрылась одеялом, погладила живот — он уже заметно округлился.

- Мы едем за подарками, малыш, - прошептала я. - Твой папа... странный человек. Но, кажется, он старается.

Я не знала, зачем это говорю. Может, чтобы успокоить себя. Может, чтобы и правда не привязываться.

За окном светила полная луна, снег искрился на дорожках. Завтра был последний день уходящего года.