6

Застыв в оцепенении, смотрю на ожидающего представление мужчину.

Он сидит за барной стойкой, сложив на ней руки в замок, ждёт, как хищник, перед нападением на жертву. Знает, что загнал её в угол и просто наслаждается прелюдией.

Только прелюдия эта исключительно для него. Для меня – это кошмар наяву.

— Я жду, — подтверждает мои мысли размеренным тоном.

Закусив щеку изнутри, я тянусь подрагивающими пальцами к краю кофточки.

Ткань под пальцами кажется шероховатой, будто пропитанной моим страхом. Я медлю, пытаясь собраться с мыслями, а потом вздрагиваю, когда он снова произносит:

— Не тяни, София.

Как-будто это так просто. Взять и раздеться перед незнакомым мужчиной. Когда последние пять лет раздевалась для другого.

От волнения у меня ноги становятся ватными, а в груди давит так, что сложно вдохнуть.

Пальцы с силой сжимают край кофты, и я, зажмурившись, медленно тяну её вверх.

Дыши. Просто дыши, Соня.

Что я там себе говорила? Надо научиться отключаться. Представить, что всё это сон, от которого я проснусь, а потом забуду.

Холодный воздух касается оголённого живота, вызывая мурашки на коже.

Захар не двигается. Не торопит. Не комментирует.

Просто смотрит.

Когда кофточка наконец оказывается на полу, я снимаю с себя джинсы и остаюсь в одном белье.

— Дальше, — следует новый приказ.

Чёрт.

Руки поднимаются к застёжке лифчика, но пальцы так трясутся, что я не могу её расстегнуть.

— Помочь?

— Нет! — выпаливаю слишком резко и тут же кусаю язык.

Глубоко вдыхаю, горбясь под его ломающим взглядом и наконец справляюсь с застежкой. Чувствую, как бретельки соскальзывают с плеч.

Сосков касается теплый воздух, и они тут же собираются в бусинки. Быстро скрещиваю поверх руки, чтобы хоть как-то спрятаться от пронизывающего взгляда, но он тут же останавливает меня.

— Руки вниз.

Застыв, с силой стискиваю зубы.

По шее ползет вверх краска, я жутко смущаюсь. Знаю, что сама пошла на это, но не могу с собой совладеть. Подписать – одно, а переступить через себя совершенно другое.

Находясь под прицелом сощуренных глаз, опускаю руки вниз. Воздух снова скользит по груди, соски пылают.

Леонов смотрит на них, ведет взглядом вниз, к трусикам, пока я сгораю заживо.

А потом вдруг он медленно поднимается с барного стула.

Хищник решил перейти от наблюдения к действию. Именно так это выглядит.

Он подходит, не сводя глаз с моего лица, и останавливается так близко, что я чувствую тепло его тела.

Внутренне сжимаюсь.

— А ведь я запомнил тебя, — произносит хрипло.

Протягивает руку и медленно, без спешки, проводит пальцами по моей ключице, спускаясь к груди.

Я напрягаюсь, пытаюсь отстраниться, но сзади — стол. Некуда.

— Месяц назад. — Его пальцы легко касаются моей груди, от чего сердце начинает колотиться, как ненормальное. — На мероприятии, куда твой Богдан притащился ради знакомств. Ты тогда была в голубом платье.

Я помню.

Сдержанное, с наполовину открытой спиной. Богдан сказал, что выглядела в нём сексуальной.

— Скромная, улыбающаяся девочка. — Захар зажимает пальцами сосок, вызывая острый укол странной боли. Но не в месте где он касается, у между ног. Я дергаюсь, как от удара, — Я заметил тебя сразу. Когда узнал, что твой ушлёпок мне должен, это даже позабавило.

Он разжимает пальцы, и скользит ими ниже, по талии, касается резинки трусиков.

— Повернись.

Я стою, словно в тумане. Не сразу понимаю смысл сказанного, пока он сам не разворачивает меня, толкая к столу.

Легко надавливает на мою спину, и я с глухим выдохом опускаюсь грудью на холодную стеклянную поверхность.

Зажмуриваюсь, когда чувствую тёплую ладонь между моими лопатками. Сердце уже не просто колотится, оно норовит выскочить из груди. Дыхание даётся с трудом.

Захар гладит чувствительную кожу, медленно, властно, будто оценивая то, что приобрёл, и медленно направляется вниз. Его пальцы высекаются электричество, проникающее в мои нервные окончания.

А потом в один миг эта обманчивая ласка исчезает и мою промежность прошивает резким ощущением.

Леонов подцепляет в кулак тонкие трусики, сильно натягивая их вверх. Ткань впивается в мою плоть, отправляя мощные импульсы вниз живота.

Я инстинктивно встаю на носочки, чтобы ослабить давление. Но сделать мне этого не дают.

Снова прижав меня к столу ладонью, Захар рывком срывает с меня белье, и расталкивает коленом мои ноги.

Я впиваюсь в нижнюю губу зубами.

Лежу перед ним, как распятая бабочка. Дрожу и пытаюсь просто провалиться в моменте. Раствориться. Исчезнуть. Но воздух обжигает лёгкие, реальность возвращает в сознание, не давая спрятаться.

Я сама согласилась. Я пошла на это ради Богдана. И строить из себя теперь жертву глупо и уже довольно поздно. Если бы я хотя бы немного сомневалась, я бы не поставила эту чертову подпись каких-то пол часа назад. Но я сделала свой выбор.

Моих ягодиц касаются крупные ладони. Оглаживают, легко сжимают, словно изучают, а потом я слышу шорох одежды.

— Стой смирно.

Закрываю глаза, проваливаясь от стыда и ожидания. И почти сразу снова дёргаюсь, когда промежности касаются его влажные пальцы. Они гладят меня между ног, увлажняют. Я принимаю эти прикосновения, замерев и почти перестав дышать. Не успеваю привыкнуть, как пальцы сменяются твердым органом. Давление усиливается, стенки влагалища растягиваются и в следующий миг мои глаза расширяются от резкого вторжения.

Пальцы тут же скребут по поверхности стекла, в горле застревает выдох. Зажмуриваюсь, привыкая к ощущениям.

Проходит одна минут, вторая…

Я чувствую, как он скользит внутри меня. Твёрдый, большой. Захар с ходу проникает глубоко, двигается быстро. Я не замечаю, как то ли мычу, то ли издаю еще какие-то звуки.

Устремляю взгляд в окно, за которым идет снег. Уличное освещение подсвечивает причудливый танец снежинок, пока я содрогаюсь от каждого глубокого толчка. Он пронзает меня ими снова и снова. Минуту за минутой. Как будто время остановилось, и эта пытка будет длиться вечно.

— Расслабься, — сильные пальцы смыкаются на моей шее.

Я глохну от оглушительных звуков шлепков его бёдер о мои ягодицы. Слепну от того, как он ускоряется, поршнем проникая в меня, кажется, ещё глубже, чем до этого.

Зажмурившись, просто жду, когда это закончится. Когда он насытится и отпустит. Когда я смогу забиться в угол и выдохнуть.

Сколько жду? Понятия не имею. Время потеряло смысл. Мне удалось отключиться, спрятать разум и сознание подальше. Просто принять новую реальность.

Так теперь будет целый месяц.

Спустя, кажется, бесконечность чувствую, как Захар подходит к финалу. Его дыхание становится тяжёлым, он переносит ладонь и стягивает мои волосы на затылке, заставляя запрокинуть голову.

Тяжело и шумно дыша, совершает последние рывки внутри меня, и, наконец, выходит. Вдавливает головку члена мне в ягодицу, и я чувствую, как кожу покрывает горячее семя.

— Можешь идти к себе.

Слова пробираются к моему мозгу словно через пелену. С трудом осознаю, что всё закончилось.

На подрагивающих ногах выпрямляюсь. Живот и бедра горят, а на руках и спине выступили ледяные мурашки. От унижения хочется забиться в самый дальний уголок, исчезнуть, раствориться в тени.

Присев, собираю свои вещи, а когда встаю и уже собираюсь прошмыгнуть мимо, Леонов ловит меня за подбородок.

Его пальцы — холодные, властные, чужие крепко сжимают кожу. Он смотрит мне в глаза, в которых стремительно собираются слёзы.

— Понравилось?

Добивает, как будто ему было мало того, что он уже сделал.

— Нет, — цежу сквозь зубы, хотя горло сжимает судорога.

О запрете говорить правду в контракте речи не шло.

— В следующий раз будешь думать, прежде чем соглашаться оплачивать чужие долги.

Отпустив меня, отходит. А я мчусь наверх без оглядки.

Грудь сотрясают скопившиеся рыдания, которые прорываются, едва я оказываюсь в душевой кабине.

Ещё даже не включив воду, припадаю спиной к холодной стене и плачу навзрыд. Беззвучно, судорожно, так, словно выдавливаю из себя всю боль, всю обиду, всю ненависть.

Мне обидно. Больно. Грязно. Я чувствую себя такой грязной, что уже не отмыть. Словно эта грязь пропиталась в каждую клетку, осела под кожей и разъедает меня изнутри.

И почему-то ненавижу в этот момент Богдана. Глупо, ведь я сама согласилась. Сама подписала этот чёртов контракт.

Но и себя я тоже ненавижу. За слабость, за невозможность отказать. За то, что я такая бесхребетная.