6.

Когда Давид наконец отстранился, я все еще стояла, вцепившись пальцами в ткань его рубашки.

Кажется, даже слишком крепко.

Воздуха не хватало.

Мысли путались.

Перед глазами все плыло.

Я часто моргнула, пытаясь вернуть себе способность соображать.

Давид, будто ничего особенного не произошло, совершенно спокойно надел мне обратно очки.

Аккуратно.

Почти издевательски аккуратно.

И только когда шум в ушах начал понемногу стихать, я осознала, что смотрю прямо на него.

На его совершенно невозможную, самодовольную физиономию.

Он усмехался.

Разумеется.

Конечно же он усмехался.

А потом я наконец огляделась по сторонам.

И похолодела.

Кажется, весь холл замер.

Буквально весь.

Люди стояли и смотрели на нас во все глаза.

Кто-то застыл с телефоном в руке.

Кто-то откровенно открыл рот.

Кто-то уже, кажется, начинал что-то шептать соседу.

Аня Могилевская, если верить моему боковому зрению, выглядела так, будто еще секунда — и ее хватит удар.

Но хуже всего был даже не общий шок.

Хуже всего был взгляд Романа.

Потому что он тоже смотрел на нас.

Точнее — на меня.

Впервые за все годы так прямо.

Так внимательно.

Так ошарашенно.

Я, наверное, должна была радоваться.

Вот же оно — внимание Трескунова.

Только почему-то в этот момент мне хотелось не радоваться, а провалиться сквозь пол.

Желательно сразу в подвал.

И никогда больше не возвращаться.

— Вот видишь, — негромко произнес Давид и щелкнул пальцем по оправе моих очков.

Я резко перевела взгляд на него.

— Ты...

Но договорить не успела.

Он снова схватил меня за руку и уверенно потянул вперед.

На этот раз — к выходу из университета.

— Лазарев! Ты совсем больной?! — зашипела я, едва поспевая за ним. — Куда ты меня тащишь?!

— Туда, где ты перестанешь смотреть на меня так, будто я только что взорвал корпус.

— Ты меня поцеловал!

— Я заметил.

— При всех!

— Это и было частью демонстрации.

— Какой еще демонстрации?!

— Наглядной.

Я чуть не споткнулась от возмущения.

— У нас вообще-то еще две пары!

— Ничего, — даже не обернувшись, ответил Давид, продолжая тащить меня к парковке. — На сегодня у нас есть дела поважнее.

— Какие еще дела?!

Он наконец остановился возле черной BMW, обернулся и посмотрел на меня с таким видом, будто собирался сообщить что-то абсолютно нормальное.

Хотя после последних десяти минут слово «нормально» вообще исчезло из моей жизни.

— Твое преображение, Высоцкая.

Я уставилась на него, тяжело дыша от злости, шока и слишком быстрой ходьбы.

— Ты ненормальный.

— Возможно.

— Самовлюбленный псих.

— Тоже возможно.

— И я никуда с тобой не поеду.

— Поедешь.

— Нет!

— Да.

— Лазарев, ты только что на глазах у всего университета устроил катастрофу!

— Нет, — спокойно поправил он. — Катастрофа будет, когда завтра об этом узнают наши родители.

Я замерла.

Он чуть наклонил голову, наблюдая за моей реакцией, и добил уже совсем тихо:

— Так что садись в машину, Мария. Теперь мы оба заинтересованы в том, чтобы очень быстро придумать, как превратить этот скандал в твою новую жизнь.

Я уже говорила, как же он меня раздражает?

Нет, правда.

Иногда мне казалось, что Давид Лазарев был послан в мою жизнь исключительно для того, чтобы довести меня до нервного тика.

— Это был мой первый поцелуй, — выговорила я свою самую болезненную претензию, сжав ремень безопасности так, что побелели пальцы.

Я надеялась, что хотя бы это его остановит.

Хотя бы на секунду заставит почувствовать себя виноватым.

Хотя бы даст понять, что он только что перешел все возможные границы.

Но, конечно же, я ошибалась.

Лазарев уже сел за руль, завел машину и только после этого повернулся ко мне.

— Ничего, детка, — лениво протянул он. — Я не ВИЧ-инфецированный..

Я задохнулась от возмущения.

— Ты совсем ненормальный?!

— Вполне нормальный.

— Да при чем тут это вообще?! — вспыхнула я. — Ты ведешь себя так, будто это было что-то обычное! Хотя откуда мне знать, что ты не заразный?? Ты же с уже с половиной университета...

Я не успела договорить.

Потому что Давид вдруг поднял руку и приложил палец к моим губам, заставляя замолчать.

Я застыла.

Опять.

Нет, это уже становится какой-то ужасной традицией.

За последний час Лазарев умудрился несколько раз вогнать меня в состояние полного ступора.

Сначала кладовка.

Потом его дурацкое предложение.

Потом поцелуй посреди холла.

Теперь вот это.

Я смотрела на него, не моргая, а он, кажется, совершенно спокойно воспринял мой шок.

— Тебе бы поменьше кричать, Высоцкая, — невозмутимо произнес он, убирая руку и выруливая с парковки. — А то сейчас решишь, что я тебя похищаю.

— А разве нет?! — возмутилась я, наконец очнувшись. — Ты буквально увез меня с пар!

— Считай, это внеплановое практическое занятие.

— По какому предмету? «Как испортить человеку жизнь за один час»?

— Не плохое название.

Я бросила на него такой взгляд, который, будь он материальным, давно превратил бы Лазарева в горстку пепла.

Но этот неандерталец даже не дрогнул.

Несколько секунд он молчал, внимательно следя за дорогой, а потом вдруг спросил:

— Что тебе говорит ортодонт? Долго еще носить брекеты?

Я так резко повернула к нему голову, что чуть не хрустнула шеей.

— Это тебя не касается.

— Угу.

— Серьезно, Лазарев, какая тебе вообще разница?

— Просто спрашиваю.

— А я просто не собираюсь отвечать.

Он коротко усмехнулся, словно мои колкости его только развлекали.

— Послушай, — произнес Давид уже спокойнее, — у тебя и так ровные зубы. Я заметил, что брекеты у тебя уже давно. Значит, скоро снимут.

Я подозрительно нахмурилась.

— И что?

— И ничего.

— Нет уж, договаривай.

Он мельком посмотрел на меня, потом снова на дорогу.

— Я к тому, что ты слишком зациклилась на вещах, которые, как тебе кажется, делают тебя хуже.

Я фыркнула.

— Конечно. Тебе легко говорить.

— Да, мне легко говорить.

— Вот именно.

— Но это не значит, что я не прав.

Я скрестила руки на груди и уставилась в окно.

Машины, светофоры, люди на тротуарах — все мелькало перед глазами смазанными пятнами, а у меня в голове до сих пор гудело после случившегося в университете.

Первый поцелуй.

На глазах у всех.

У Романа.

Боже.

Я зажмурилась.

— Ты понимаешь, что теперь обо мне будут говорить? — тихо спросила я.

— О тебе и так говорили.

— Спасибо, очень утешил.

— Зато теперь они будут говорить другое.

Я резко повернулась к нему.

— Ты издеваешься?

— Нет.

— Лазарев, ты выставил меня на посмешище!

— Неправда.

— Правда!

— Высоцкая, — он вдруг стал серьезным. — На тебя впервые посмотрели не как на приложение к конспектам и очкам.

Эти слова почему-то задели сильнее, чем я ожидала.

Я сжала губы.

— А мне не нужно, чтобы на меня смотрели вот так.

— Тебе вообще нужно, чтобы на тебя смотрели.

— Нет, не нужно.

— Врешь.

Я открыла рот, чтобы возразить, но тут же его закрыла.

Потому что он был прав.

И это бесило больше всего.

Конечно, мне хотелось, чтобы на меня смотрели.

Хотелось, чтобы Роман однажды заметил меня.

Хотелось не быть пустым местом.

Хотелось хотя бы раз почувствовать себя девушкой, на которую можно обратить внимание не из жалости и не ради насмешки.

Но признаваться в этом Давиду? Никогда.

— Куда мы вообще едем? — мрачно спросила я, решив сменить тему.

— На первый этап твоего преображения.

— Господи, прекрати так это называть.

— Почему? Мне нравится.

— А мне нет.

— Привыкай.

— Я ни на что не соглашалась.

— Соглашалась.

— Нет!

— Молчаливо.

— Лазарев!

Он усмехнулся.

— Высоцкая, ты можешь сколько угодно делать вид, что тебе это неинтересно. Но ты поехала со мной.

— Потому что ты не оставил мне выбора!

— И все же ты здесь.

Я раздраженно отвернулась к окну.

Черт бы его побрал.

Ненавижу, когда он оказывается прав хотя бы в чем-то.

Машина свернула на широкую улицу в центре города, и я нахмурилась.

Это был явно не путь к его дому.

И не дорога обратно к университету.

— Лазарев... — протянула я с нехорошим предчувствием. — Куда именно мы едем?

Он бросил на меня быстрый взгляд и уголок его губ дернулся.

Слишком довольно.

Слишком самоуверенно.

Слишком в его стиле.

— Для начала, Высоцкая, мы едем покупать тебе нормальную одежду.

Я уставилась на него так, будто он только что признался в преступлении.

— Что?!

— А потом, — невозмутимо продолжил он, — ты распустишь этот свой вечный пучок.

— Нет.

— Да.

— Нет!

— Да, Мария.

— Я не выйду из машины.

— Выйдешь.

— Не выйду!

— Тогда мне придется тебя вынести.

Я задохнулась от возмущения.

А Давид лишь сильнее сжал руль и, кажется, едва заметно улыбнулся.

И в этот момент я поняла страшную вещь.

Этот день не просто пошел не по плану.

Он окончательно сошел с ума.