Глава 2

Бежали мы, казалось, вечность. Лес превратился в сплошное зеленое месиво, хлеставшее по лицу ветками, цеплявшееся за ноги корнями. Дышал я со свистом, горло саднило, как после паров серной кислоты. А Веселина летела впереди легко и беззвучно, будто не по бурелому, а по паркету. Лишь изредка она оборачивалась, и в ее бледных глазах читалось: «Не отставай».

Вой позади то приближался, то удалялся. Чудовища, волколаки, неслись по нашему следу. Чувствовал я это кожей – по мурашкам на спине, по леденящему страху в животе. Веселина не пыталась запутать следы. Она просто мчалась к цели с безошибочной точностью охотничьей собаки.

– Река! – выдохнула она наконец, и через десяток шагов я увидел воду.

Широкий, быстрый поток, перегороженный упавшими деревьями. На противоположном берегу виднелись следы человеческого присутствия: завалы из заостренных кольев, сломанная деревянная платформа. Веселина, не замедляя хода, рванула к огромному стволу, упавшему как раз с берега на берег.

– По нему! Быстро!

Ствол был скользким от влаги и мха, в середине его диаметр сужался. Внизу булькала и пенилась вода. Высоту я люблю, но не в таких условиях. На середине мостка я поскользнулся, сердце ушло в пятки. Сильная рука в кожаной наручи схватила меня за пояс и буквально перебросила на твердую землю.

– Спасибо, – пробормотал я, но она уже не слушала.

Она выхватила свой меч и несколько раз ударила плашмя по стволу у самого нашего берега. Раздался треск, древняя древесина, подточенная временем, поддалась. Еще удар – и мост рухнул в воду, его тут же подхватило и понесло течением.

– Теперь у нас минут десять, – сказала Веселина, тяжело дыша. Она вытерла лоб тыльной стороной ладони, оставив на лице новую грязную полосу. – Они переберутся вброд выше по течению, где мельче. Но этого хватит.

Она двинулась вдоль берега, и я поплелся следом, чувствуя, как дрожь в коленях сменяется свинцовой усталостью. Минут через пятнадцать мы вышли на едва заметную тропу. А еще через полчаса лес расступился, открыв вид на Град Светлицу.

Он возвышался на холме, опоясанный двумя рядами высоких бревенчатых стен с частоколом наверху. За внутренней стеной виднелись островерхие крыши теремов, дымок из труб. Стандартная, в общем-то, картинка для реконструктора. Если бы не одно «но». На стенах, у ворот, на помостах – везде стояли, сидели, ходили женщины. Только женщины. В доспехах, в цветных платьях, в простых холщовых поневах. Ни одного мужика. Даже мальчишку-подростка не было видно.

Веселина, не оборачиваясь, жестко сказала:

– Держись рядом. Не говори ни слова, если не спросят. Смотри под ноги. И… – она на мгновение запнулась, – постарайся не смотреть никому в глаза.

«Отличные советы», – мрачно подумал я, но кивнул.

Нас заметили, когда мы были еще в сотне метров от ворот. Сначала просто замерли, уставившись. Потом поднялся гул, похожий на рой разгневанных пчел. Кто-то крикнул. На стенах зашевелились, показались луки.

– Веселина Огнева! Свои! – крикнула моя спутница, и голос ее, звенящий и властный, на мгновение заглушил гомон.

Массивные ворота, обитые железом, с скрипом приоткрылись ровно настолько, чтобы мы могли проскользнуть внутрь. И тут на нас обрушилась стена звуков, запахов и взглядов.

Двор перед воротами был заполнен народом. Женщины всех возрастов и, судя по одежде, сословий. Они столпились, образуя узкий коридор. И смотрели. На меня. Их глаза – синие, карие, серые – были полны такого шквала эмоций, что я невольно отшатнулся. Там было дикое любопытство, жадность, страх, неприкрытое вожделение и что-то похожее на религиозный трепет. Шепот, шипение, возгласы прокатились по толпе:

– Мужчина… Живой…

– Смотрит, смотри, он глаза поднимает!

– Откуда? Веселина привела…

– Чистый… Волосы светлые, как лен…

– Коль его кровь почуяли, значит, сильный дух…

Я чувствовал себя экспонатом на самом непотребном аукционе. Кожа под этими взглядами буквально горела. Я упрямо уставился в спину Веселине, в ее спутанные темные косы, стараясь не замечать протянутых рук, не слышать сдержанных возгласов.

– Расступитесь! – прогремел новый голос.

Толпа нехотя рассеялась, открывая дорогу пожилой, прямой как жердь женщине в темно-синем кафтане, отороченном мехом. Лицо у нее было жесткое, изрезанное морщинами, как старый дуб, а взгляд – острый, как шило. За ней шли две молодые воительницы в полном доспехе, с секирами на плечах.

– Боярыня Марфа, – кивнула ей Веселина, и в ее поклоне читалось уважение.

– Веселина. Вижу, охота была удачной, – сказала старая боярыня, и ее взгляд, тяжелый и оценивающий, упал на меня. Она обошла меня кругом, словно покупатель лошадь. – И не раненая добыча. Откуда?

– Нашла в лесу за Великой Речкой. Волколаки уже чуть было не взяли. Отбила, – коротко доложила Веселина.

– Волколаки… – Марфа поморщилась, будто от дурного запаха. – Значит, кровь пролил? Здесь?

– Да. Капля. Но они уже были близко.

– Значит, сильный запах, сильный дух, – произнесла боярыня задумчиво. Потом резко повернулась к толпе, которая затихла, ловя каждое слово. – Что уставились? Делать нечего? На стены! По хозяйству! Или я вас палкой разгоню!

Толпа зашевелилась, неохотно расходясь, но взгляды продолжали скользить по мне из каждого темного угла, из-за каждой приоткрытой двери.

– Ведешь его в свой терем? – спросила Марфа, понизив голос.

– Он моя добыча, боярыня, – ответила Веселина. – По праву нашедшего и отстоявшего. Совет будет позже. Сначала нужно обработать раны. И ему, и мне.

Марфа что-то пробурчала себе под нос, но кивнула.

– Так и быть. Но стражу у терема поставлю свою. На всякий. Чтобы никто… не позарился. И чтобы он… никуда. Понятно?

– Понятно.

Боярыня Марфа бросила на меня последний всевидящий взгляд и удалилась, громко стуча посохом о бревенчатый настил. Ее стражи остались, заняв позиции у входа в узкую улицу, ведущую вглубь поселения.

– Пошли, – сказала Веселина, и ее голос вдруг зазвучал устало.

Она повела меня по кривым улочкам Града Светлицы. Деревянные дома, крепкие, с резными наличниками. Повсюду женские лица в окнах. Запахи – дым, хлеб, вареная похлебка, дубленая кожа. И все та же тишина, нарушаемая лишь шепотом. Мужского голоса я не слышал вовсе. Ни баса, ни даже мальчишеского дисканта. Только переливы женских.

Терем Веселины оказался небольшим, но крепким срубом на окраине, рядом с самой стеной. К нему примыкала невысокая постройка – конюшня или кузница. Она толкнула тяжелую дверь, впуская меня внутрь. Первое, что я почувствовал – тепло от печи-каменки в углу и запах сушеных трав. Одна большая комната служила всем: тут и очаг, и стол с лавками, и сундуки, и в дальнем углу – застеленная звериными шкурами кровать. Оружия на стенах было больше, чем украшений: мечи, луки, топорики.

– Садись, – бросила она, скидывая на пол рваную кольчугу с болезненным стоном. Из-под нее показалась простая, грубая рубаха, прилипшая к телу в нескольких местах от пота и крови. Она подошла к кадке с водой, зачерпнула ковшом и залпом выпила. Потом второй. Плечи ее вздрагивали от усталости. Я послушно опустился на лавку у стола, чувствуя, как ноги наливаются свинцом. Протирая лицо руками, я снова ощутил жгучую боль в ладони. Шрам был воспаленным, красным, будто его только что провели по коже раскаленной иглой.

Веселина заметила мой взгляд.

Покажи.

Я молча протянул руку. Ее прикосновение было неожиданно осторожным. Она изучала шрам, водила подушечкой большого пальца по его неровным краям.

– Старая рана, – констатировала она. – Но она… светится для них. Как маяк в тумане. Пока кровь не уйдет глубоко в землю, а сам след не затянется новой кожей, ты – приманка. – Она отпустила мою руку. – Тебе повезло, что первой наткнулась я. Другие… – она не договорила, но я понял. Другие могли привести меня сюда не как человека, а как трофей. Или вообще не привести.

– Спасибо, – сказал я искренне. – Вы… ты… спала мне жизнь.

Она отвернулась, снова подойдя к воде, чтобы умыться.

– Не благодари раньше времени. Теперь твоя жизнь зависит от того, что решит Совет боярынь. И от того, как ты себя поведешь.

Она смочила тряпицу и начала смывать с лица грязь и кровь. Под слоем копоти и усталости проступило молодое, сильное лицо с высокими скулами, прямым носом и упрямым подбородком. Красивое. Но не женственной красотой, а красотой отточенной стали.

– А что они могут решить? – спросил я, боясь услышать ответ.

Веселина бросила окровавленную тряпку в таз.

– По обычаю, найденный вне стен мужчина – собственность той, кто его нашла. Если она может его защитить и содержит. Но ты… – она снова посмотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло все то же непонимание, – ты не похож на дикаря с окраин. И не похож на тех жалких, затравленных «корней», что изредка попадаются в лесах. Ты… чистый. Здоровый. И глаза у тебя ясные. Таких не было много лет. Ты – редкость. А редкое всегда хочет заполучить сильнейший. Марфа уже считает, что ты должен принадлежать всему городу. Вернее, Совету. То есть, по сути, ей.

У меня похолодело внутри.

– То есть, меня могут… забрать?

– Могут попытаться, – поправила она, и в ее голосе зазвенела сталь. – Но я свое не отдаю просто так. Я за тебя кровь проливала. Это дает право.

Она подошла к сундуку, достала чистую, хоть и не новую рубаху и длинное холщовое платье.

– Переоденься. Твоя одежда пропахла страхом и чужеродью. Сожжем ее. И помойся. – Она кивнула на деревянную купель в углу, рядом с печью. – Воды нагрею.

Мысль о теплой воде была божественна. Пока она хлопотала у печи, подливая воду в висящий над огнем котелок, я скинул свою вонючую, пропитанную потом и грязью реконструкторскую одежду. Стоял в углу, стараясь прикрыться руками, чувствуя себя неловко. Веселина, пронося мимо охапку дров, бросила на меня беглый, оценивающий взгляд, каким смотрят на нового коня. Но от этого было не легче.

– Не стесняйся, – сказала она сухо. – Мужское тело я видела. На убитых волколаках. И на тех немногих «корнях», что доживают свой век в клетках у боярынь, что побогаче. Уродливое, жалкое зрелище. Ты… другой.

Она вылила горячую воду в купель, добавила холодной из кадки.

– Полезай. И смой с себя лес. И запах страха.

Я погрузился в воду с тихим стоном наслаждения. Теплота обволокла измученные мышцы. Веселина подала мне кусок грубого, пахнущего золой мыла и мочалку из лыка. Потом отошла к столу и, отвернувшись, начала расстегивать ремни на своем подоспешнике. Я старался не смотреть, скребя себя мочалкой до красноты. Слышал, как шуршит ткань, как падает на пол. Потом – мягкое плескание воды. Она мылась в тазу, стоя посреди комнаты, не скрываясь. Взгляд мой невольно скользнул по ее отражению в полированном медном тазике. Сильные, плавные линии плеч, спины, узкой талии. Шрамы – белые полосы на загорелой коже. История боев, написанная на плоти. Я резко отвернулся, уткнувшись лицом в колени. «Держись, Леха, – сказал я себе. – Ты в другом мире. С другими правилами. Выжить бы».

– Почему ты не смотришь? – ее голос прозвучал прямо рядом. Я вздрогнул. Она стояла у купели, уже в чистой длинной рубахе, подпоясанной простым шнуром. Мокрые волосы темными змеями лежали на плечах. – Тебе неприятен вид женщины?

– Нет! – вырвалось у меня слишком резко. – Просто… где я вырос, так не принято.

– Где ты вырос? – она присела на корточки рядом, ее светлые глаза изучали мое лицо с неподдельным интересом. – Откуда ты, Алексей? Твоя речь странная, одежда простая, но не наша. И в бою ты двинулся не как селянин, а как… как кто-то, кто знает бой, но редко практикует.

Я замер. Что сказать? Правду? Сочтут за безумца. Или за колдуна.

– Я… с очень далеких краев. С запада. За великими горами и морями. У нас… там все по-другому.

– По-другому, – повторила она, и в ее глазах вспыхнула искра чего-то, похожего на надежду. – И мужчин там много?

Вопрос был задан так просто, так прямо, что у меня перехватило дыхание.

– Да, – честно ответил я. – Почти поровну. Мужчин и женщин.

Она закрыла глаза на мгновение, как будто представляя эту невероятную картину. Потом открыла.

– И они… какие? Как ты?

– Разные, – сказал я. – Как и женщины. Сильные и слабые, умные и глупые, добрые и злые.

– И они… ходят свободно? Не прячутся? Не боятся?

– Да.

Она покачала головой, словно отгоняя сказку.

– Тогда твой мир – легенда. А здесь – правда. Здесь мужчин почти не осталось. Те, что есть – немощные, больные, бесплодные. Их называют «корни» – потому что от них уже не может пойти новый росток. Они живут мало. А те, что посильнее… – она кивнула в сторону леса, – рано или поздно становятся волколаками. Проклятие, говорят старые байки. За грехи наших прабабок. Правда ли это – не знаю. Знаю, что родить сына – величайшая удача. А родить здорового сына… такого не было на памяти моей прабабки.

Она говорила спокойно, без эмоций, констатируя ужасные факты. И от этого было еще страшнее.

– Поэтому на тебя смотрят, как на чудо, – продолжила она. – Или как на страшную угрозу. Чудо хочется заполучить. Угрозу – уничтожить или обезвредить. Совет будет решать, что ты.

– А ты как считаешь? – спросил я, глядя ей прямо в глаза.

Она не отвела взгляда.

– Я считаю, что ты сражался со мной плечом к плечу. Ты не убежал, когда мог. Ты рисковал, чтобы отвлечь тварь. Это… не свойственно ни чудовищам, ни «корням». Это свойственно воину. Или дураку. – На ее губах дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. – Пока я не решила, кто ты.

Она встала.

– Вылезай, обсохни. Потом поедим. И будем думать, что говорить Совету.

Я выбрался из купели, и она бросила мне грубое полотнище. Пока я вытирался, она накрыла на стол: черный хлеб, соленую рыбу, какую-то густую похлебку с мясом и луком, кувшин с чем-то, похожим на квас. Я натянул чистое и сел за стол.

- Ешь, - кивнула мне на еду Веселина, откусывая большой кусок от горбушки.

Еда была простой, сытной, вкусной. Голод, притупленный адреналином, набросился на меня, и я ел, не стесняясь. Веселина ела медленно, аккуратно, но тоже с аппетитом. Только теперь, при тусклом свете лучины, я рассмотрел синяк у нее на виске и глубокую царапину на шее.

– Твои раны, – сказал я. – Их нужно обработать.

Она махнула рукой.

– Пустяки. Завтра заживут.

– Нет, не пустяки, – я встал, огляделся. На полке среди прочей утвари я увидел глиняную банку с надписью, которую, к своему удивлению, смог прочесть: «Мазь зверобойная». Здесь был кириллический шрифт, хоть и уставной, древний. Я взял банку. – Сядь. Покажи.

Она посмотрела на меня с удивлением, но повиновалась. Я достал мазь – густую, темную, с резким травяным запахом. Аккуратно нанес на царапину на ее шее. Она вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась.

– Откуда ты знаешь грамоту? – тихо спросила она.

«Из курса палеографии», – промолчал я.

– Учили, – буркнул вместо этого.

– Мужчин редко учат, – сказала она, и ее голос звучал задумчиво. – Разве что знахарей. Ты знахарь?

– Нет. Просто… умею кое-что.

Я обработал царапину, потом дотронулся до ее виска, где набухал сине-багровый синяк. Она замерла, и ее дыхание стало чуть слышным в тишине комнаты. Я чувствовал, как бьется пульс у нее под кожей. Быстро, как у птицы. Мои пальцы двигались сами, осторожно втирая мазь в ушиб. Она закрыла глаза. В этот момент она выглядела не грозной воительницей, а просто усталой, молодой женщиной.

– Спасибо, – прошептала она, не открывая глаз.

Я убрал руку, и она словно очнулась. Резко встала, отойдя к очагу.

– Ложись спать. Ты на печи. Я здесь.

– Я могу на полу, – предложил я.

– Не спорь. Ты гость. И… ты нужен в целости и сохранности.

Я не стал упрямиться. Забравшись на теплую лежанку печи, укрывшись грубым одеялом, слушал, как она двигается по комнате, гасит лишнюю лучину, ложится на свою кровать.

– Веселина? – тихо позвал я.

– М?

– Что будет завтра?

– Завтра будет Совет. Они будут смотреть на тебя, задавать вопросы. Будут требовать тебя отдать. Я буду отказываться. Может быть, будет бой за право обладания. По обычаю.

– Бой? Ты против кого?

– Против тех, кто захочет оспорить мое право. Марфа выставит свою чемпионку. Или нескольких.

Меня сковал ледяной ужас.

– Ты из-за меня… можешь погибнуть.

– Я не собираюсь погибать, – просто сказала она. – И тебя не отдам. Спи, Алексей. Тебе понадобятся силы. Завтра тебя будут разглядывать, как корову на торгу.

Я повернулся на бок, уткнувшись лицом в подушку. Мысли путались, усталость накрывала с головой. Последнее, что я запомнил перед сном – ее ровное дыхание в темноте и жгучую пульсацию старого шрама на моей ладони. Шрама, который привел меня сюда. В мир, где я был не человеком, а предметом. И в котором моя единственная защитница готовилась завтра сражаться за меня, как за трофей.