Глава 5

— Я слышала, у вас освободилось место в библиотеке, — припоминаю вслух и скромно (вроде бы скромно и мило) улыбаюсь. Дожидаюсь задумчивого кивка и продолжаю: — Могу я занять это место? Понимаете, после случившегося мне немного страшно заходить в кабинку и работать с реактивами.

— О вашем желании станет известно директору, — соглашается доктор и поправляет очки. — Приложу к этому результаты вашего осмотра и свое ходатайство. Думаю, перевод в архив вполне вам показан.

Огромного усилия стоит подавить радостный вопль, рвущийся из груди. Теперь-то я узнаю, что собой представляет Глава Правительства!

В архив переводят на следующий же день, и я иду туда, полная надежд и предвкушения. Хочу быть уверенной в том, что не ошиблась. Странно, но по главному монитору никогда не показывали его выступлений, даже упоминаний о нем не было. Что-то это да значит.

Первым делом достаю заветный кристалл и вставляю в анализатор голоса. Табло выдает всю имеющуюся информацию: Рон Купринг, Глава Правительства с две тысячи триста второго года. Наследник и единственный ныне живущий потомок величайшего Говарда Курпинга, создавшего ныне существующий мир. Его изобретение позволило забыть об энергетическом кризисе и развиваться в новом направлении…

Перематываю — это неинтересно. Все мы знаем, что сделал созданный Купрингом миниатюрный ядерный реактор. Компактная установка питается низкообогащенным ураном и доступна каждому. Теперь такой агрегат в каждом доме, он производит свет, тепло, позволяет бесперебойно работать технике и даже транспорту. О том, что это скрытый убийца, которого мы приютили на своей груди, — всегда молчат.

Наш мир идеален. Не идеальны только люди. Не все.

Что ж, Рон Купринг, теперь я знаю, что это был ты. И, клянусь всем святым, что осталось на этой земле, я до тебя доберусь!

Информации о нем слишком мало, остальное засекречено. Чтобы узнать больше, придется вскрыть банк данных. А я, к сожалению, этого не умею. Да и, в принципе, выяснила достаточно. Осталось найти способ добраться до Рона. Он наверняка знает обо мне больше, чем я сама.

Вечером, во время традиционных посиделок в главном зале, плюхаюсь на диванчик к сто шестой и предлагаю ей тарелку с пирожными. Специально для нее взяла, сохранила и утреннюю, и дневную порции.

¬— Хочешь? ¬

Глаза девушки загораются голубыми огнями. Она перекладывает поднос себе на колени и, пища от восторга, запихивает в рот целое пирожное. Кажется, в них специально добавляют нечто, что вызывает привыкание. По крайней мере, для сто шестой сладости — точно наркотик.

Она ест, а я вспоминаю о Купринге. На всех найденных мной снимках он производит впечатление безжалостного и беспощадного человека, всегда добивающегося того, что хочет. Даже через информационные кристаллы зрителям передается исходящая от него волна уверенности и силы.

Я видела его другим. В своих снах.

Ему чуть больше тридцати, и его виски посеребрила седина. Он мужествен и чертовски привлекателен, неудивительно, что женщины во время его выступлений падают в обмороки от восхищения. Лицо его властно и аристократично, но в нем нет и доли той утонченности, которой обладают большинство политиков. На фоне Рона остальные государственные мужи выглядят овцами, притихшими рядом со львом. Но я знаю, какими нежными могут быть эти крепкие руки. А эти вечно поджатые губы все же умеют улыбаться. И глаза при этом светятся и отдают в синеву.

— Сто седьмая! — окликивает соседка. — Эй!

— Да, я тут, — произношу, тряхнув головой. — Просто задумалась.

— У тебя было такое лицо… Слушай, ты ведь не просто так принесла мне угощение, верно?

— Так и есть. Мне нужна информация.

Сто шестая здесь с самого детства, иногда получает подарки от родственников. К тому же девушка явно не получает убийственных доз транквилизаторов и мозги ее все еще не превратились в капусту.

— Хочу вернуть память, — признаюсь шепотом, глянув на стоящих по периметру комнаты санитарок. — Это возможно?

Она смотрит так, будто видит впервые. Не боясь обжечься, заправляет мне за ухо прядь выбившихся из прически волос. Я дергаюсь, уклоняясь от этой ласки. Не оттого, что неприятно. А потому, что кристалл все еще там, в волосах. Я так и не нашла способ от него избавиться.

— В «Лазурите» память не стирают, ее блокируют, — также шепотом отвечает она. — Это рассказал мне один врач. Мы с ним… Он…

— Неважно! — перебиваю ее не грубо, но настойчиво.

Я давно знаю, что медперсонал не брезгует интимными связями с подопечными. При условии, что те не против. Иногда, проходя мимо спальни сто шестой вечером, я слышала доносившиеся оттуда сладострастные звуки. Спинка ее кровати часто билась о мою стену. Иногда по утрам я видела выходящего из ее комнаты врача – того самого, в очках.

Что ж, сто шестая сама выбрала свой путь. А я… Что-то мне подсказывает: Рона Купринга я не выбирала, это он не оставил мне выбора.

— Как разблокировать? — интересуюсь, внутренне дрожа от нетерпения. — Это вообще возможно?

— Обычно ключ остается у того, кто поместил тебя сюда. У моих родителей наверняка такой есть, но я не горю желанием возвращать детские воспоминания. Не хочу знать, как меня забрали из семьи и поместили сюда. Даже лиц родных не хочу помнить, так больнее. Пусть лучше они останутся для меня неведомыми существами, которые ежемесячно вносят за меня плату и передают подарки.

А я хочу помнить! И наверняка знаю, у кого есть ключ к моей памяти.

— Ты можешь помочь мне сбежать? — пру напролом. Иного просто не остается.

— А зачем тебе покидать «Лазурит»? — она искренне недоумевает. — Здесь лучше, чем….

— Чем где?

— Прости, но ты явно не из аристократии. Скорее всего, из беглых. Наверняка скиталась по трущобам вместе с какой-нибудь шайкой таких же отщепенцев. Их в запретном городе пруд пруди.

— С чего ты это взяла?

Сто шестая молчит как партизан. Смотрит на меня, поджав губы и прищурив глаза.

— Отвечай! — начинаю неслабо злиться. — Не бойся, я не выдам вашего с доктором секрета. Если что, он умрет вместе со мной.

— Когда тебя привезли, ты лягалась, кусалась и царапалась, — признается она, по-детски шмыгнув носом.— Орала и плевалась. Из твоего горла сыпались такие проклятия, что видавшие виды санитары краснели от стыда. Кстати, этих самых санитаров потребовалось с десяток, чтобы унять тебя. Двое из них еще долго лежали в койках после встречи с тобой. Один со сломанной рукой, а второй с разбитым носом.

— Заслужили!.. — усмехаюсь довольно.

Я давно чувствую в себе необычайную силу и ловкость. Сейчас особенно, ведь у меня появилась цель. Слишком долго пыталась быть как все, подстраивалась, изображала покорность. Но это не мое. Я готова умереть, но умереть свободной. Помня все о своей жизни и о людях, с которыми проводила дни и ночи. Особенно ночи.

— Так что, поможешь? — спрашиваю у соседки, кусая от напряжения губы. — Ну же, сто шестая, просто сделай это. Пусть в этом аду будет хоть один человек, который о тебе помнит. Не вымышленные истории, которые наверняка рассказывают твои родители друзьям и знакомым. Не ту любовную чушь, что шепчет тебе твой доктор ночами. Докажи, что ты человек. Настоящий, пусть и с некоторыми изменениями. Мы ведь не хуже других, верно? Мы тоже способны на сочувствие, преданность, любовь. И даже на подвиг.