Глава 2

Аслан

Сегодня похороны отца и мачехи, они погибли вчера в аварии. Как и положено, я сразу позвонил родителям Ясмины и сообщил о горе в семье. Они смогли прилететь, взяв билеты на ранний утренний рейс. 

У мачехи был родной брат, но он остался дома. Я нисколько не жалел об этом. Иван Владимирович был недоволен, что похороны его дочери прошли не по их обычаю, что его жену не пустили с ними на кладбище. При гостях он это не говорил, но когда все разошлись, стал высказывать мне всё в лицо, угрожал забрать с собой Амину.

Я подумал, что если бы здесь был Никита, то скандал мог выйти на новый, непредсказуемый уровень, а так нашу ссору погасила мать Ясмины. 

— Ваня, перестань, я не обижаюсь. Смогла попрощаться с Олей во дворе дома и ладно. Завтра Аслан отвезёт нас на кладбище. Не обижайся, Аслан, у нас сегодня горе. Хоронить своих детей хуже всего, — сказала Валентина Петровна.

Иван достал сигарету из пачки и закурил. Возможно, он послушался жену или ему самому расхотелось ругаться со мной. В любом случае это хорошо, что он замолчал. У нас не принято обижать старших, и я изо всех сил старался держаться в рамках.

Увидел, что неподалёку стоит Амина, и кивнул ей, давая понять, что всё будет хорошо. Она развернулась и побежала убирать посуду со столов.

Отец безумно любил Амину. Разница у нас с ней огромная — одиннадцать лет. Ей всего девятнадцать, только на второй курс экономического перевелась.

Снова вспомнился отец. 

Врач позвал меня прямо в палату реанимации. Я сжал руку умирающего папы, и на миг показалось, будто вместо пола образовалась дыра и я сейчас упаду в неизвестность.

— Сынок, пообещай мне позаботиться об Амине. Пообещай, — слабеющим голосом попросил отец.

— Я обещаю папа, Амина будет в порядке. Я сам выдам её замуж, когда придёт время, — ответил я, чувствуя, как дрожит голос.

— Жаль, я не успел погулять на твоей свадьбе, но хочу с небес увидеть внуков. Я… — отец недоговорил, хрипнул и затих.

Я позвал врача, он прибежал вместе с медсестрой. Они меня выгнали и стали реанимировать папу, но его сердце не завелось снова. 

На глаза навернулись слёзы, я усилием воли подавил их. Мужчины не плачут, им не положено.

— А ты поплачь, сынок, будет легче. Кто это придумал, что мужчинам не положено? — сочувственно сказал Иван Владимирович и похлопал меня по плечу. 

Видимо, последнюю мысль я сказал вслух. Не выдержал, и по щекам покатились слёзы. Если бы сослуживцы сейчас меня увидели, они бы сильно удивились. Они думают, что я железный, что я «бешеный волк», а я тут расклеился.

Вижу, как Амина провожает соседок с сумками, до калитки. Они забрали свою посуду и спешат уйти. Я поблагодарил их за помощь ещё раньше, поэтому подходить не стал.

— Амина вам сейчас постелит в гостевой спальне, — сказал я, встал с лавочки и пошёл за дом. 

Снял рубашку и кинул её на траву. На турнике висела боксёрская груша, и я принялся лупить по ней кулаками со всей дури. Хотелось задушить слёзы злостью, и мне это удавалось, но на душе всё равно образовалась чёрная дыра.

Поразительно я думал, что не испытывал тёплых чувств к мачехе, но сейчас скорбел даже о ней. Ясмина воспитывала меня с десяти лет и относилась как к сыну. Когда от рака умерла мама, именно она дала мне надежду, что не всё ещё потеряно в моей жизни. Её ласка и поддержка отца помогли. Кто сейчас поможет?

Я продолжал лупить грушу, пальцы уже ныли, дыхание сбивалось, но я старался не замечать. Сколько прошло времени, я не понял, услышал только крик. 

— Аслан, остановись! Хватит, брат! Ты сошёл с ума?!

В шаге от меня стояла сестра. Я смотрел на неё, но кровавая пелена застилала глаза. Она кричала мне про безумие, но безумной в этот момент была она сама.

— Это ты с ума сошла, Амина?! Зачем под руку лезешь? Я же покалечить тебя мог! Уходи! — рявкнул я.

— Не уйду, ты руки себе до крови разбил. Так нельзя, брат, — смело возразила она.

— Уходи, — сказал уже тихо, но зло. 

— Не надо так, Аслан. Этим ты их не вернёшь. Идём, я обработаю тебе руки, — Амина развернулась и пошла по тропинке. 

Я поднял рубашку и поплёлся за ней. Лучше попробовать лечь спать, пока я ещё что-то не натворил. Только сейчас в полной мере ощутил, что кожа на костяшках пальцев действительно содрана. Ничего, заживёт, не в первый раз такое.

***

Утром соседка принесла завтрак. У нас в доме три дня нельзя готовить. Мы быстро перекусили и собрались уезжать. К этому времени приехал дядя Фархад с женой, привёз еды, ведь сегодня снова придут с соболезнованиями.

— Дядя, пожалуйста, проследи тут за всем. Я отвезу Амину и родителей Ясмины на кладбище, потом мы быстро проедем по городу и вернёмся. Они завтра улетают домой, — попросил я.

— Не переживай, всё сделаю, Аслан. Потом поговорим. Я понимаю, у нас горе, но такое откладывать нельзя.

Я кивнул и пошёл к машине, в которую уже садилась сестра и её дедушка и бабушка со стороны матери. Иван Владимирович снова выглядел недовольным, я не позволил взять на кладбище еду. У нас не принятно оставлять на могиле конфеты или ещё что-то.

Когда садился за руль, почувствовал, как накалена атмосфера. Хорошо, что они улетают завтра, меньше будет проблем.

У могилы мы встретили моих бабушку и дедушку, все вежливо поздоровались, потом принялись молиться, прося милости для души умерших. Амина теперь плакала не стесняясь, Валентина Петровна тоже рыдала. Я сжал руки в кулаки и почувствовал боль в пальцах, это дало силы держаться.

После кладбища мы заехали в торговый центр. Ильины купили подарки сыну и его семье. Город посмотрели из окна автомобиля, иначе было никак. Я должен быть сейчас дома, и мне не до экскурсии.

Когда зашёл во двор, за столами сидели люди. Мужчины подходили, выражали соболезнования. Сегодня смог приехать наш дальний родственник из горного аула, я пообщался с ним немного, узнал, как идут дела.

Люди приходили и уходили. Мне почему-то показалось, что жизнь сейчас крутится словно в калейдоскопе, но стёклышки в нём исключительно чёрные и тёмно-серые. Хотелось лечь на кровать, прикрыть глаза и представить, что ничего этого нет, а родители ещё живы.

Дядя Фархад подошёл ко мне и обняв за плечи одной рукой, повёл за дом, туда, где я вчера разбил себе пальцы.

— Я смотрю, у тебя ладони перебинтованы. Теперь понимаю, где поранился, — дядя кивнул на боксёрскую грушу.

— Но ты же не позвал меня затем, чтобы учить, как унять скорбь, — невесело ответил я.

— Ты взрослый, Аслан, сам всё знаешь. А вот я не понимаю, что теперь делать с фирмой. Наша сеть магазинов была разделена поровну с Багратом. По закону его доля теперь твоя. Ты же знаешь, — продолжал дядя Фархад, внимательно глядя мне в глаза: — Отец по справедливости должен был оставить долю в бизнесе тебе, а Амине — деньги. Поищи завещание в его документах, Баграт говорил, что ходил к нотариусу.

— Отец всегда мечтал, что я продолжу его дело, — спокойно сказал я. — Но я опер, дядя, мне по закону бизнесом заниматься запрещено, да и не понимаю я в этом ничего. Фирму я на сторону не отдам, это детище моего отца, оно должно остаться в семье. Если в бумагах всё так, как ты говоришь, я перепишу свою долю на тебя. С деньгами не торопись, отдашь, когда сможешь.

В глазах дяди промелькнуло такое откровенное облегчение, что мне на миг стало не по себе.

— Спасибо, Аслан. Я верил, что ты так скажешь, — его голос заметно задрожал. — Я выплачу всё до копейки, частями.

— Мы же свои люди, дядя, к чему переживаешь? — я ободряюще обнял Фархада. — Идём к людям. 

Поздно вечером, когда последние гости разошлись и во дворе установилась тишина, я поднялся в кабинет отца. В комнате всё ещё слабо пахло его одеколоном или мне просто это казалось.

Я подошёл к рабочему столу, открыл верхний ящик. Папка с личными бумагами лежала на самом дне. Я вынул её и стал искать завещание. Дядя прав, отец ходил к нотариусу, я нашёл гербовую бумагу с синей печатью. Принялся читать, чем дальше глаза скользили по строчкам, тем сильнее немели пальцы. Медленно опустил руку с документом на стол, развернулся и уставился в темноту за окном.

Если Амина прочтёт это завещание, она возненавидит отца.