Глава 4.2
На улице очередь на стоянке такси была совсем небольшой; они заговорили о погоде. Тема – самая что ни на есть безопасная, но я все же держался настороже. Странно, похвалил Франсуа не ее, а погоду, да и сама она совсем недавно теплу радовалась, так почему же у нее смешинки в глазах запрыгали? Или я – дурак, или она мысли француза, за словами скрытые, читать умеет. Я же все время рядом стою, каждое его слово ловлю, каждую перемену в выражении лица фиксирую; почему же я не вижу ничего, кроме обычного разговора между обычными знакомыми? Такое впечатление, что она чует в нем что-то, что ее раздражает. Или – что куда более вероятно – воображает себе что-то, чего у него и в мыслях никогда не было. Но мне-то разобраться нужно: реабилитировать его потом в ее глазах или убедить ее, что на него и раздражаться-то не стоит. Мне любой вариант подходит – лишь бы рядом вновь моя Татьяна оказалась, а не оболочка раскрашенная.
Как я и предвидел, с этим такси проблем у меня не возникло. Пока водитель открывал багажник, я устроился на переднем сидении и сразу же развернулся лицом назад, чтобы не ерзать потом, когда машина с места тронется. Интересно они устроились. Татьяна села прямо, глядит прямо перед собой (хм, на меня иногда поглядывает), разве что время от времени голову к нему поворачивает, кивая. Он же расположился боком, лицом к ней, локоть на спинку положил, кулаком голову подпирает, профиль ее разглядывает. Это что еще за фамильярность такая? Это он сейчас так расхрабрился, или всегда так себя вел, а я и внимания не обращал, лишь к словам его прислушиваясь: вежливо ли говорит? Впрочем, он весь полет в кресле, привязанный, просидел; может, устал, позу ему переменить хочется, благо место в машине позволяет. Но – все равно – мне это не нравится: того и гляди, руку ему размять захочется, он ее и закинет Татьяне за голову. И бросить в него нечем.
Франсуа уже соловьем заливался о своей коллекции, с которой и приехал. По-французски. Справа от себя я услышал тяжелый вздох и автоматически глянул на водителя. На лице его была написана вселенская печаль, он сокрушенно жевал губами и бросал обиженные взгляды в зеркало заднего вида. Решил, наверное, что, если не по-русски говорят, значит – о нем; вот и обиделся. Вот ведь психология у некоторых людей: все, что непонятно – плохо.
Я отвлекся на мгновенье и чуть не подпрыгнул, услышав с заднего сиденья голос Франсуа.
– Как я понял, Танья, завтра мы целый день посвятим работе, но какие Ваши планы на выходные? Я бы очень хотел, чтобы Вы нашли немного времени для меня. Мне интересно узнать все Ваши новости.
Минуточку-минуточку, он по делам приехал или зачем? Выходные – это личное дело человека, а мы – вроде как деловые партнеры. Это что же он такое задумал? Такого я точно никогда раньше не слышал. Неужели в нем и раньше такие мыслишки сидели, и чуяла – чуяла-таки – их Татьяна, а я ушами прохлопал? Ну, и кто я после этого? Зачем я ей нужен-то, если ей самой приходится и опасность обнаруживать, и решать, как с ней бороться? Немудрено, что в себя ушла, если только там на защиту и помощь рассчитывать может.
Она напряглась, но как-то по-хорошему: не выставил ежик свои иголки, а все в себя втянул, чтобы выпалить ими – если потребуется – во все стороны. И – наконец-то – треснула раковина, рассыпалась; и – вот она, моя Татьяна: глаза загорелись, на лице чувства солнечными зайчиками замелькали. Ура! Больше ты у меня одна не останешься, больше я тебя не отпущу. Теперь слушай меня внимательно: ври ему напропалую – и если поймет, что врешь, тем лучше. Вот ему и первая новость.
Соврать убедительно Татьяна – как и следовало ожидать – не смогла. Пробормотала что-то про занятость. Что?! У нас слишком много работают и не умеют наслаждаться жизнью?! Так ты, милый друг, сюда приехал, оказывается, чтобы учить нас жизнью наслаждаться?! Ах ты... Павлин ты галльский! Не было бы в этой машине Татьяны, я бы ручник сейчас на себя дернул! Ты бы у меня все стенки в машине головой пересчитал, а не на кулачок ее вальяжно опирал! Фу, черт! А водитель здесь при чем?
Татьяна уже врала дальше. Опять без меня справилась. Да что это на меня нашло? Не мое это дело – весь мир манерам учить, мне главное – чтобы Татьяна моя жила в мире и спокойствии. И вот на тебе: распыхтелся, словно самовар, вместо того, чтобы помочь ей ответ правильный, достойный найти. Я знаю, почему она про поездку за город сказала. Она всегда старается врать так, чтобы в словах ее хоть капля правды была. Планировалась в субботу поездка к подружке на дачу, вот она за эту мысль и ухватилась. А поскольку сорвалась эта поездка – вот и нет в ее словах убедительности. Он это, конечно, почувствовал: ах, нельзя ли перенести? Татьяна, вспомни о том, что семья – это святое... О, кажется, связь между нами восстановилась: она меня снова слышит.
Что-то он очень легко отступил. К разговору о делах вернулся, слушает внимательно, и интерес на лице вроде неподдельный. Может, просто удочку решил забросить, а нет – так нет, в другом месте поудим? Да нет, чует мое сердце, что это – только начало открытых военных действий. А вот Татьяна моя вроде успокоилась. Странно. Теперь, когда разговор вышел на открытое поле, мы с ней словно поменялись ролями. Прежде, когда мысли эти у него в глазах и в тоне проскакивали, она – интуитивно, как все женщины – напряглась раньше меня. Теперь же, когда он – с виду – отбросил эти мысли, она расслабилась, а я вот чую, чую, что новую тактику он, подлец, подбирает.
Ладно, пусть он до завтра ее и подбирает. Мы с ней тоже подумаем. Нет, я подумаю. Она два дня одна билась, пока я догадки строил. Пусть сегодня отдыхает, а я подготовлю гостю дорогому пару сюрпризов.
Мы отвезли его в гостиницу и отправились домой. У меня мелькнула было мысль задержаться, проскользнуть за ним в номер и помочь немного в организации гостиничного быта (клею, например, в душевую кабинку налить – вон у дежурного администратора бутылочка прямо у стойки на столе стоит), но я передумал. Во-первых, не хотелось мне, чтобы Татьяна сама домой добиралась, и потом – так он не поймет, с какой стороны на него шишка упала. Неинтересно.
Дома долго наблюдать за Татьяной мне не пришлось. Она поужинала, послонялась по квартире, мурлыча что-то себе под нос, приготовила наряд на завтра и отправилась спать. Странно, вроде завтра предстоит ответственная встреча – и никаких тебе примерок до полуночи. Не глядя, сунула руку в шкаф, вытащила вешалку с каким-то костюмом (она его, что, специально для таких случаев держит?), осмотрела его критически, на дверцу шкафа повесила – и все. Как обычный день, так тебе – и полшкафа на кровати, и двадцать пять комбинаций перед зеркалом, и глажка, и все пуговицы проверить... Женщины и одежда – это как два химических соединения, которые, вступая в реакцию в разных пропорциях, приводят к непредсказуемым результатам.
Но главным за весь вечер было два события: она слонялась – бесцельно! – по квартире и что-то тихонько напевала. Точно отошла. Правда, еще не совсем – телевизор не стала включать и книгу на ночь толком-то и не читала – но связь между нами больше не пропадала. Никаких внушений я ей делать не стал – пусть отдыхает, но завтра... Завтра она у меня будет на высоте.
