Я не твоя зайка

Сука. Как она может?

Стоит возле моей тачки, вцепившись пальцами в рукава куртки, и ревет. Так искренне, на разрыв, будто это ее сейчас обманули, а не меня. Настоящие слезы, крупные, катятся по щекам и капают на асфальт, еще мокрый после ночного дождя. Еще немного — и ведь надавит на жалость. Она это умеет. Посмотрит снизу вверх своими темно-синими глазищами — и я опять поплыву.

Не поплыву. Не в этот раз.

Выношу из подъезда очередную сумку и закидываю в багажник. Двор-колодец, серое питерское небо висит над крышами так низко, что, кажется, можно достать рукой. На детской площадке бабка с собакой делает вид, что не пялится на нас. Пусть пялится. Пусть хоть весь Питер смотрит, как Наиль Кадыров выставляет за дверь девчонку, которая чуть не повесила на него чужого ребенка.

А что с ней, блядь, делать, с такой вруньей? Нахуй мне ее нагулянный ребенок и она сама, которая в любой момент не только предать сможет, но и настроить меня против братьев собственных. Она ведь уже пыталась. Там, в клинике, вцепилась мне в руку и шептала, что это Саид, что Демид, что они все подделали. Мои братья. Да, они нередко надо мной шутили: запирали в шкафу, прятали приставку, ржали всей толпой, когда я, мелкий, ревел в подушку. Но никогда не подставляли. Не по-крупному. Да я всем им обязан! Саид вытянул нас всех, когда не стало родителей, дал образование, дал денег на фирму. Они никогда меня не обманывали. В отличие от нее.

Перед глазами снова белый лист с печатью клиники. Сухие строчки, вероятность отцовства — ноль. И торжествующая ухмылка Саида: «Ну что я говорил». Хотелось врезать ему тогда. Не за слова — за то, что оказался прав.

Возвращаюсь за последней коробкой. В квартире так тихо, что звенит в ушах. На полке в ванной — пустое место от ее баночек. На кухне ее кружка, та самая, с нашей дурацкой фоткой. Ее я не беру. Пусть стоит. Потом выкину.

Спускаюсь и ставлю коробку у ее ног.

— Хватит ныть.

— Наиль… — голос сиплый, сорванный. Она тянет ко мне руку и тут же опускает, будто обожглась.

— Ну что ты хочешь? — устало тру переносицу. Голова раскалывается с самого утра. — Хочешь, чтобы я тебя в любовницы взял? Трахаться нам классно. Тебя это устроит?

Говорю — и сам вдруг загораюсь этой идеей. А что? Поселить ее где-нибудь в деревне, в домике под охраной, и приезжать иногда пар сбрасывать. Без истерик, без требований, без этого вечного «я тебя люблю», от которого хочется удавиться. А там пусть делает со своим спиногрызом все, что хочет. Нормальный же вариант. Честный.

— Нет! — она мотает головой так резко, что волосы липнут к мокрым щекам. — Не хочу быть любовницей. Наиль, это твой ребенок.

Опять. Как заевшая пластинка.

— Тебе самой не надоело унижаться?

— Надоело, — шепчет она и кладет ладонь на живот. Этот жест режет по глазам, и я отворачиваюсь. — Но это же правда…

— Твоя правда, которую легко опроверг тест. — Захлопываю багажник и подхожу к пассажирской двери. — Короче, Крис, тут ноут, вещи твои. Ты потом пришли адрес, где устроилась, ну или если дома будешь, я остальное пришлю.

От ее воя — тихого, поднимающегося откуда-то из самой груди — у меня у самого сердце начинает стучать в горле. Но все правильно. Все так, как должно быть. Она должна понимать, что не пройдет ее обман. Пусть к настоящему отцу ребенка идет. К Глебу своему очкастому. Или к этому уроду Глумову. Кто там у нее еще был, пока я, как дебил, ждал суббот?

Мысль про Глумова поднимает внутри такую черную волну, что я сжимаю кулаки до хруста. Выдыхаю. Медленно.

— И еще.

Достаю из кошелька все наличные, что есть, и, не считая, сую ей в карман сумки.

— Ты же сама говорила, что пришла ко мне из-за денег. Тут должно хватить на первое время.

Она смотрит на торчащие из кармана купюры так, будто я сунул ей туда дохлую крысу.

— Да при чем тут деньги-то? — выдыхает она. — Я же люблю тебя.

— А я тебя нет.

Отрубаю. Резко, чтобы прекратить это нытье раз и навсегда. Слова выходят легко, даже слишком легко, и почему-то оставляют во рту металлический привкус — как в тот раз, когда она прокусила мне губу. Она что, думает, из-за отличного секса я буду портить себе жизнь и отношения с братьями? Ставить на кон фирму, семью, все, что у меня есть, ради девчонки, которая врала мне с первого дня? Про девственность. Про Глеба. Про отчима. Теперь вот про ребенка.

Она наконец последний раз шмыгает носом и кивает. Медленно, будто соглашается не со мной, а с чем-то своим. Вытирает лицо рукавом, совсем по-детски, и поднимает на меня мокрые от слез глаза.

И я, блядь, залипаю.

Такая она сейчас красивая — растрепанная, бледная, с покрасневшим носом, — что сердце по-дурацки сжимается, словно мы снова лежим на моем диване под одним пледом и, как два идиота, ревем над «Хатико». Она тогда исплакала мне всю футболку, а я делал вид, что мне что-то в глаз попало. Потом мы заказали пиццу и до трех ночи резались в нарды на желания.

Не о том думаю. Вообще не о том.

— У тебя есть с собой тест? — вдруг говорит она.

Так спокойно, что я замираю. Ни дрожи в голосе, ни всхлипов. Словно и не ревела тут только что, не умоляла поверить.

— Результаты?

— Ну да!

— В машине.

— Отдай мне, пожалуйста. Если тебе несложно выполнить для меня последнюю просьбу, конечно.

Она улыбается сквозь слезы. Криво, грустно, одними уголками губ. И эта улыбка почему-то отдается пульсом в висках — тук, тук, тук. Кажется, что я по хрупкому льду хожу, как пацаном на деревенском пруду, и вот-вот провалюсь. Под ногами уже трещит. Дурацкое ощущение, не поддающееся никакой логике. Логика как раз на моей стороне. Логика лежит на переднем сиденье, на бланке с печатью.

— Не вопрос. Копию мне в клинике сделают.

— Ну да, — пожимает она плечами.

А мне вдруг становится страшно. По-настоящему, как давно не было. По спине ползет холод — липкий, мерзкий, тот самый, что я чувствовал в горячей точке за секунду до того, как все вокруг начинало грохотать. Чуйка. Которой я привык доверять больше, чем глазам.

Отмахиваюсь от нее. Открываю дверь, достаю тест с переднего сиденья. Лист помятый немного — всю дорогу из клиники я вертел его в руках на каждом светофоре и перечитывал, будто цифры могли измениться, — но все же.

Протягиваю. Она берет осторожно, двумя пальцами, как что-то хрупкое. Или ядовитое.

— Спасибо.

— А тебе он зачем? — ну интересно же. Она вроде больше не ноет. Стоит прямо, подбородок задран, лист прижат к груди.

А у меня в башке такой вакуум, словно меня кинули в комнату без окон и дверей и не сказали, где выход. Я шарю руками по стенам, а стены гладкие. Нет выхода.

— Ну… — она аккуратно складывает лист пополам, потом еще раз и убирает во внутренний карман куртки. Прямо к сердцу. — Хочу сохранить доказательство, что к моему ребенку никто из вашей семьи не имеет никакого отношения.

Каждое слово — как пощечина. Спокойная, выверенная, без единой слезинки.

— Будь счастлив с Нелли или как там ее. Она наверняка родит тебе твоих детей.