6. Юля

Я сняла с карты всё. До копейки.

Банкомат в аэропорту глотал карту, выплёвывал наличку и снова глотал, а у меня дрожали пальцы так, будто я не деньги вытаскиваю, а собственное сердце из грудной клетки. За спиной кто-то кашлянул, прошаркал чемоданом, и я дёрнулась, как от выстрела. Повернулась – обычный мужик в пуховике, скучающие глаза, телефон в руке.

Не он. Не те.

Наличные были единственным, что не оставляет следов. По крайней мере, таких, к которым привык Кулясов.

Я сунула пачку в внутренний карман куртки, застегнула молнию до горла и поймала своё отражение в стекле: бледная, глаза слишком большие, губы пересохшие. Лицо человека, который не бежит, а выживает.

Самолёт в Омск взлетел тяжело, будто тоже сомневался, надо ли. Когда колёса оторвались от земли, мне на секунду стало легче. Не потому, что я в небе, а потому не в Москве, не в его городе, не в его власти.

Я уткнулась лбом в иллюминатор и попыталась не думать. Не вспоминать, как Фёдор смотрел на меня.

«Не делай глупостей и не пытайся сбежать. Я тебя найду в любом случае. Но мне не хочется портить себе предновогоднее настроение».

В Омске пахло холодом и провинцией. Я боялась, что меня схватят по прилёту, но этого не случилось.

Я купила билет до Тары наличными. Автобус Кулясов не отследит. Вот теперь можно было расслабиться по-настоящему. Только дорога, хруст снега под колёсами и чужие разговоры.

Пожилая женщина рядом всю дорогу обсуждала с кем-то по телефону, как у них «всё подорожало, а пенсия – как была». Молодой парень в наушниках смотрел в одну точку и явно переживал свою личную драму.

Нормальная жизнь.

Тётя Таня стояла у машины, в тёплой шапке, с руками в карманах. Она стала старше, конечно. Но глаза те же. Живые. Смешливые, даже когда сердятся.

– Господи… – она обняла меня так крепко, что я на секунду перестала быть взрослой и снова стала той девчонкой, которую привозили летом в сюда и кормили до треска пуговицы на поясе джинсов.

– Ты чего такая худющая? – она отстранила меня, оглядела с головы до ног. – И бледная. Случилось что?

– Да так, – я улыбнулась, и улыбка вышла кривой. – Москва утомила.

– Поехали домой. Там тепло. Юль, ну я же просила потеплее одеваться, а не вот это вот всё! – показала она на мою коротенькую курточку.

Дом тёти Тани стоял на том же месте. Тот же забор. Те же ступеньки. Даже коврик у двери, кажется, не менялся лет сто. Ничего не изменилось, кроме кошек.

Они были везде. На спинке дивана рыжий комок с наглой мордой. На подоконнике чёрная, как ночь, тень с янтарными глазами. Под столом полосатый, который делал вид, что ему всё равно, но хвост выдавал интерес.

– Знакомься, – сказала тётя Таня, снимая шубу. – Это Фрося. Это Пират. Это… ну, это просто Кот. Я устала придумывать имена.

Кошки подошли ко мне без страха, как будто давно знали. Тёрлись о ноги, нюхали чемодан, прыгали на колени. Я опустилась на диван, и они тут же облепили меня тёплыми боками.

И всё.

Словно кто-то выключил внутри меня сигнализацию.

Я лежала три дня. Реально лежала: в пледе, обложившись кошками, которые сменяли друг друга, как караул. Спала, просыпалась, снова спала. Ела, потому что тётя Таня ставила тарелку прямо на табуретку рядом с кроватью и говорила своим привычным тоном:

– Ешь. Потом будешь страдать.

Иногда я ловила себя на том, что прислушиваюсь к телефону. Я ждала, что он завибрирует. Что появится неизвестный номер. Что голос скажет: «Ну что, доигралась, тупая пизда?»

Телефон молчал. Не знаю, хорошо это или плохо.

На третий день тётя Таня села рядом, положила мне на ноги тёплого кота и вздохнула так, будто собиралась закрывать годовую отчётность.

– Юль, – начала она спокойно. – Ты у меня тут сколько собираешься лежать?

– До весны, – пробормотала я, зевая.

– Ты отдохни, конечно, но жить-то надо. Ты работать собираешься?

– После Нового года, – ответила я и сама услышала, как это звучит: как отговорка. Детская, жалкая.

– Образование у тебя какое?

– Школа, – сказала я тихо. – Ну… девять классов. Потом… один курс поварского колледжа. Потом...

«Потом» у меня было богатое. Потом я гадала на картах. Потом убеждала людей, что «энергии сходятся», и брала деньги за то, что слушала их боли. Потом встретила Кулясову Ирину...

Тётя Таня не осудила, не закатила глаза.

– Понятно, – сказала она. – Тогда слушай. Есть вариант. – Кот на моих ногах заурчал, будто тоже прислушался. – У меня начальник, – продолжила тётя Таня. – На асфальтном заводе. Нормальный мужик, строгий, но справедливый. Дом у него большой, поэтому ему нужна горничная. Ты бы пошла? Он просил меня помочь подыскать кого-нибудь ответственного. Ну, чтоб не воровала, нос в его дела не совала, без вредных привычек...

Я сначала даже не поняла, что она реально это говорит. Горничной. Мне? Юле Пономарёвой, которая в Москве ходила с ресницами, как крылья, и строила из себя лакшери тёлочку, которой всё можно?

Я поднялась на локте, глядя на тётю Таню, будто она предложила мне лечь на рельсы.

– Тёть Тань… Вы серьёзно?

– Абсолютно, – она пожала плечами. – А что? Работа как работа. Деньги платят хорошие. Иван Петрович тебя не обидит. Зря ты что ли год на повара училась?

Господи боже. Как объяснить тёте Тане, что это ниже моего достоинства?

Я отвернулась, чтобы она не увидела, как у меня дрожит подбородок. Правда была простая и мерзкая: кроме как гадать на картах, я ни хрена не умею. Я умею красиво говорить. Умею смотреть так, чтобы человек поверил. Умею обещать судьбу. Умею выёбываться в соцсетях перед своими подписчиками.

Но я совершенно не умею жить как обычные люди.

Кем я ещё могу работать со своими девятью классами? Меня даже в "Шестёрочку" на кассу не возьмут, только полы мыть. Лучше уж у этого дедули Ивана Петровича полы намывать, чем за сотней покупателей. И никто не увидит меня за этим унизительным занятием, кроме него.

– Я согласна, – сказала я наконец и почувствовала, как внутри что-то ломается и одновременно выпрямляется.

– Вот и умница. Завтра отвезу тебя. Поговоришь. Посмотришь. Не понравится – уйдёшь.

Идти было пока что некуда. Не стояла ко мне очередь из вакансий.

Нравится, не нравится – терпи, моя красавица.