Глава 4

Рана заживала быстрее, чем предрекала знахарка - то ли молодое тело оказалось выносливее, чем я привык рассчитывать, то ли сказывалось что-то в самом воздухе этого дома, в тишине и покое, каких я не знал с самого попадания в этот век. К исходу второй недели я уже мог подниматься без чужой помощи, ходить по горнице, разминая плечо, и знахарка, осмотрев рубец, объявила, что через несколько дней можно будет думать о дороге - обоз, застрявший у усадьбы Волынских дольше, чем рассчитывала сама Любава, наконец сможет тронуться в Москву.

Эта новость должна была меня обрадовать. Вместо этого весь остаток дня я провел в странном, тягостном ожидании чего-то, чему не находил названия.

Любава заходила реже теперь, когда опасность миновала, - заглядывала утром спросить о самочувствии, иногда вечером, ненадолго, с каким-нибудь пустяковым поводом вроде проверки повязки, которая давно уже не требовала внимания. Разговоры наши стали короче, суше, будто оба мы, не сговариваясь, отступили после того вечера со свечой, испугавшись собственной откровенности.

В тот вечер, когда знахарка объявила меня почти здоровым, Любава пришла позже обычного - уже затемно, когда терем стих и слуги разошлись по своим углам. Постучала и вошла, не дожидаясь ответа. На ней не было ни убруса, ни строгого дневного платья - распущенные волосы, домашний летник, наброшенный поверх сорочки, свеча в руке, отбрасывающая на ее лицо мягкий, дрожащий свет.

- Не спишь? - спросила она.

- Не сплю, - подтвердил я, садясь на постели.

Она поставила свечу на лавку и остановилась посреди горницы, глядя на меня с выражением, которого я раньше в ней не видел, - будто она сама только что решилась на шаг, который долго откладывала.

- Знахарка сказывает, скоро в дорогу можно, - сказала она. - Обоз тронется, поедем в Москву наконец.

- Да, - сказал я.

- Уедешь со стрельцами, а не со мной.

- Служба, - сказал я, повторяя то самое слово, которым отгораживался от нее в первую нашу встречу, и по тому, как дрогнули ее губы, понял, что она вспомнила тот же разговор у костра.

- Служба, - эхом откликнулась она, и в голосе прозвучала легкая, почти горькая насмешка. - Я тогда решила, что ты хитрец, скрывающий недоброе. А ты просто человек, потерявший все, что имел, и учащийся заново жить.

- Как ты поняла? - спросил я тихо.

- По тому, как ты смотришь на самые простые вещи, - сказала она, подходя ближе. - На хлеб. На огонь в печи. На меня. Будто видишь их впервые, хотя знаешь дольше, чем говоришь.

Она остановилась у самой постели.

- Я благодарила тебя уже, - сказала она тихо. - Формально, как положено боярыне благодарить слугу за спасенную жизнь. Но той благодарности было мало. Я поняла это сегодня.

Она протянула руку и коснулась моей щеки - так же, как в прошлый раз, только теперь без сомнения в движении.

- Любава, - произнес я хрипло.

- Молчи, - сказала она, повторяя слово, каким когда-то велела мне терпеть боль от раны, но интонация была совсем другой - просьба, произнесенная шепотом.

Она наклонилась и почти невесомо коснулась губами моих губ. Я поднял руку - здоровую, ту, что не тревожила рана, - и обхватил ладонью ее затылок, притягивая ближе, отвечая на поцелуй уже с той жадностью, что копилась во мне все эти недели. Она выдохнула мне в губы что-то похожее на мое имя. Ее пальцы запутались в моих волосах, летник соскользнул с плеча, обнажив ключицу, и я коснулся губами там, где билась под кожей быстрая, взволнованная жилка, - чувствуя, как она вздрагивает от этого простого, почти невинного прикосновения.

- Сколько дней я себе запрещала, - прошептала она, прижимаясь лбом к моему лбу, - сидеть здесь, у твоей постели, и думать не о ране твоей, а о том, каково это - быть к тебе ближе.

- Я думал о том же, - признался я, проводя ладонью по ее спине через тонкую ткань сорочки, ощущая, как она подается навстречу этому прикосновению, будто долго не позволяла себе даже такой малости.

Она забралась на постель рядом со мной, осторожно, помня о ране. Но эта осторожность потерялась в ее руках, скользящих по моей груди, в ее губах, спускающихся от моих губ к шее, оставляя за собой дорожку тепла, от которого перехватывало дыхание. Летник упал на пол. Сорочка соскользнула следом, и я, обнимая ее в полутьме, ощущал тепло ее кожи под ладонями и то, как с каждым прикосновением уходит напряжение, годами державшее ее плечи прямыми, а взгляд - холодным. Она прижималась ко мне всем телом, будто искала подтверждения - что не ошиблась, доверившись, что человек, которого она впустила в свой дом раненым чужаком, не предаст этого доверия.

Я провел ладонями по ее бедрам, поднимаясь выше, к талии, затем обхватил полные груди, чувствуя, как твердеют соски под моими пальцами. Любава тихо застонала, выгнувшись навстречу, и сама потянула мою рубаху вверх, помогая мне избавиться от нее. Когда наша кожа наконец соприкоснулась полностью, без преград, по ее телу прошла дрожь.

Она села сверху, оседлав меня так, чтобы не задеть рану, и медленно опустилась, принимая меня в себя. Я вошел глубоко, ощущая тесную, влажную теплоту, которая обхватила меня словно бархат. Любава замерла на миг, прикусив губу, а потом начала двигаться, покачивая бедрами. Ее распущенные волосы падали на мою грудь, а руки упирались мне в плечи для опоры.

Я держал ее за талию, помогая движениям, поднимая бедра навстречу каждому ее спуску. Каждый толчок отдавался в нас обоих острым удовольствием. Она наклонилась вперед, целуя меня жадно, и я почувствовал, как ее внутренние мышцы сжимаются вокруг меня все сильнее. Мои руки скользнули ниже, обхватывая ее ягодицы, направляя ее движения быстрее. Свеча отбрасывала золотистые блики на ее влажную от пота кожу, на покачивающиеся груди, на приоткрытые в стоне губы.

- Вадим… - выдохнула она мое имя, когда я чуть приподнялся, целуя и слегка покусывая ее соски.

Ее движения стали отрывистыми, глубокими. Я чувствовал, как она приближается к краю: ее дыхание сбилось, тело напряглось. Один особенно глубокий толчок - и она содрогнулась в оргазме, сжимаясь вокруг меня волнами, тихо всхлипывая от удовольствия. Этот ее пик толкнул и меня за грань. Я излился в нее, удерживая ее бедра, чтобы быть в ней как можно глубже. Мы замерли, тяжело дыша, сплетенные вместе. Ее тело еще подрагивало от отголосков наслаждения.

Когда все стихло, и мы лежали рядом, укрытые одним одеялом, ее голова покоилась на моем здоровом плече, а пальцы медленно, задумчиво обводили линию моего предплечья, будто она хотела запомнить это прикосновение на ощупь, впрок, на все дни вперед, когда меня рядом не будет.

- Три дня, - сказала она тихо, глядя в темноту потолка. - А потом обоз тронется в Москву, и все изменится - уже не моим гостем будешь, а тайным телохранителем, если сговоримся.

- Сговоримся, - сказал я, и впервые за все недели в этом веке произнес это слово так, будто оно значило больше, чем просто уговор о службе.

Она повернула голову и посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом, только теперь в нем не было настороженности.

- Смотри, стрелец Вадим, - сказала она, и в голосе вернулась привычная властность, но смягченная теплом, которого раньше не звучало в ее обращениях ко мне. - Обещания я запоминаю накрепко. И спрашиваю за них строже, чем за долги.

- Буду должником с радостью, - сказал я.

Она впервые за все время нашего знакомства улыбнулась - открыто, будто позволила себе на миг забыть все годы, которые научили ее прятать эту улыбку от посторонних глаз.

Свеча погасла сама собой, оставив нас в темноте, полной тепла ее тела рядом с моим и того непривычного чувства, что впервые за много недель в этом чужом веке еще не было.