Глава 2

Прошло дней десять. Тело за это время окрепло настолько, что Микула перестал коситься на меня с утра, проверяя, не шатает ли, а сотник - звали его Игнат Фомич, кряжистый мужик, вызвал меня на смотр и, оглядев с ног до головы придирчивым взглядом человека, которому не раз приходилось хоронить своих людей, буркнул одно слово: «Годен».

За эти дни я выучил больше, чем за иной год в прежней жизни. Не по книгам - ухом и памятью тела. Как держат бердыш на плече, чтобы не сбить строй. Какие молитвы бормочут перед едой, чтобы не привлекать лишнего внимания. Как отвечать «здоров будешь» на приветствие и не путать «ты» с «вы» - здесь не было четкой границы между ними, была граница между «свой» и «чужой», и я старательно учился, к кому какая относится.

Про ссору свою я так ничего и не выяснил. Спрашивать напрямую было опасно - станет ясно, что спрашивающий не помнит того, что помнить обязан. Оставалось ждать, пока правда всплывет сама. На одиннадцатый день Игнат Фомич собрал десяток - так называлась команда из десяти стрельцов, куда, судя по всему, входил и я, - и объявил поручение: сопровождать обоз боярыни Волынской из подмосковного имения в Москву. Боярыня, как я понял из скупых объяснений сотника, вдова, ехала по каким-то своим делам - то ли к родне, то ли по тяжбе, никто из десятка не знал точно, да и не спрашивал. Дело служилых людей - довезти без потерь, а не любопытствовать.

- Дорога через лесной участок беспокойная последний месяц, - предупредил Игнат Фомич, оглядывая нас перед выходом. - Люди сказывают, шалят там. Не расслабляйтесь.

«Шалят» на языке шестнадцатого века, как я уже успел выучить, означало разбой, и не мелкий.

Выехали на рассвете. Обоз оказался скромнее, чем я представлял по слову «боярский»: три крытых повозки, десяток верховых охраны из людей самой боярыни и наш десяток стрельцов сверху. Я ехал в хвосте колонны, привыкая к седлу - тело помнило верховую езду лучше, чем я успевал осознать это умение, - и разглядывал лес, тянувшийся по обе стороны дороги.

Лес в этом веке был темный, с подлеском, в который не хотелось заглядывать взглядом дольше секунды. Я понимал теперь, откуда в сказках столько страха перед чащей: это было не суеверием, а трезвым расчетом. В такой чаще спрятать отряд из полусотни человек было проще простого.

Разбойники ударили на третий час пути, там, где дорога сужалась между двумя грядами оврагов и обоз растянулся в неудобную для обороны линию. Первым знаком был свист. Я, еще не успев понять, уже разворачивал коня к головной части колонны.

- К бою! - заорал кто-то впереди, и в следующую секунду из подлеска высыпали люди - человек пятнадцать, в разномастной одежде, кто с саблей, кто с рогатиной, кто с луком, - и бросились на передние повозки с той бесцеремонной уверенностью, с какой действуют люди, привыкшие, что жертвы не сопротивляются.

Дальше сознание сработало быстрее, чем страх успел вклиниться. Я направил коня наперерез человеку, тащившему возницу с передка повозки за шиворот, и ударил бердышом с разворота - без выучки настоящего рубаки, но достаточно, чтобы нападавший свалился в грязь и больше не поднялся.

Обоз превратился в мешанину криков, ржания и звона металла. Я потерял счет времени и действовал на голом рефлексе: блокируй, бей, двигайся, не стой на месте, стоящая мишень - мертвая мишень. Крик, донесшийся от средней повозки, был женским, коротким, оборванным на середине, будто рот зажали ладонью. Я развернул коня.

Двое разбойников стаскивали из повозки женщину - молодую, в дорожном плаще поверх богатого платья, с растрепавшимися из-под убруса темными волосами. Один держал ее за запястья, второй тянулся к чему-то на поясе - то ли за украшением, то ли за самой повозкой. Я не думал, что делаю. Пустил коня вскачь и на всем ходу врезался бердышом в плечо того, что держал ее за руки, - удар вышел смазанный, кривой, но достаточный, чтобы разбойник взвыл и отступил, схватившись за плечо. Второй развернулся ко мне с саблей, и следующие несколько секунд слились в чистую механику: уклон, блок древком бердыша, шаг в сторону - точь-в-точь как отрабатывал когда-то с ножевым боем в спортзале, только вместо макета в руках противника было настоящее железо, а вместо тренировочных матов - грязь пополам с кровью.

Разбойник оказался не мастером клинка - злым и отчаянным, но не обученным, - и я это почувствовал. Я поймал момент, когда его сабля ушла слишком широко, и достал его древком бердыша в висок. Он осел без звука.

Бой стих так же резко, как начался - то ли разбойники поняли, что обоз обороняется серьезнее, чем рассчитывали, то ли увидели тела своих и решили не рисковать остальными. Через минуту нападавшие растворились в подлеске.

Я развернулся к повозке, и только тогда как следует рассмотрел женщину, которую спас.т Она устойчиво стояла на ногах, приводя в порядок сбившийся плащ ровными, злыми движениями. Лет двадцать пять, не больше - темные брови вразлет, серые глаза, смотревшие на меня не с благодарностью, а с настороженной, почти враждебной оценкой, будто я представлял собой еще одну опасность.

- Ты цела? - спросил я, спешиваясь.

- Цела, - ответила она коротко, и в голосе не было ни намека на дрожь - ровный, властный тон человека, привыкшего, что вопросы задают ей, а не ей. - Кто таков?

- Стрелец из сопровождения. Вадим.

Она смерила меня взглядом с головы до ног - тем, каким оценивают лошадь на торгу.

- Боярыня Волынская, - сказала она наконец, будто это должно было все объяснить и одновременно поставить меня на место. - Ты бердышом машешь бойчее, чем прочие. Откуда такой?

Я мгновенно ощутил ту же настороженность, что мучила меня все эти десять дней с Микулой и Пелагеей: любое неверное слово могло выдать во мне не того человека, кем я должен был быть.

- Служба научила, - ответил я нейтрально.

Она чуть склонила голову набок, разглядывая меня так, будто мой ответ ее не убедил, но и опровергать его прямо сейчас не входило в ее планы.

- Служба, - повторила она с интонацией, в которой звучало сомнение пополам с любопытством. - Ин ладно. Проводи меня до целой повозки, стрелец Вадим. Неровен час, еще кто из леса выскочит, а мне вдругорядь спину под чужой клинок подставлять неохота.

Она произносила просьбу о защите так, будто оказывала мне милость, а не наоборот. Я подал ей руку, помогая переступить через обломок разбитого колеса, и она приняла помощь коротким, почти брезгливым кивком, отдернув пальцы сразу же, как только необходимость в опоре миновала.

Пока обоз собирался - считали раненых, оттаскивали тела разбойников на обочину, чинили разбитый передок одной из повозок, - я невольно наблюдал за ней издалека. Она распоряжалась своими людьми без лишних слов, и слушались ее мгновенно, без пререканий. Игнат Фомич, подъехавший проверить потери, нашел меня взглядом и коротко кивнул - не как похвалу, скорее как отметку в невидимом списке.

- Боярыню от разбойников отбил, - сказал он, констатируя. - Добро. Может, теперь и сотник о тебе иначе думать станет.

Фраза прозвучала как намек на что-то большее, чем сегодняшний бой, и я снова почувствовал уже знакомую занозу от недосказанности.

- Что ты имеешь в виду? - спросил я осторожно.

Игнат Фомич внимательно окинул меня взглядом.

- Ничего, - сказал он. - Проехали.

Развернул коня и отъехал к голове колонны, оставив меня наедине с уверенностью, что вокруг меня плетется какая-то история, известная всем, кроме меня самого, и что рано или поздно она догонит меня в самый неподходящий момент.

Остаток пути до места привала обоз двигался медленнее, с удвоенными дозорными по флангам. Я держался ближе к средней повозке и один раз поймал взгляд боярыни сквозь приоткрытую занавесь. Она смотрела на меня без улыбки, скорее с тем же оценивающим взором, что и в момент нашего знакомства, - будто пыталась решить какую-то задачу, в которой я был неизвестной переменной.

На привале, когда стемнело и обоз встал лагерем у реки, один из ее людей - пожилой слуга с седой бородкой - подошел ко мне с приглашением.

- Боярыня Любава Дмитриевна велела кликать тебя к костру. Благодарить желает как должно, не на бегу.

Имя, произнесенное полностью - Любава Дмитриевна, - показалось мне странно точным попаданием, будто где-то в глубине памяти прежнего хозяина тела оно уже было знакомо. Я списал это на совпадение и пошел за слугой к отдельному костру, разложенному чуть в стороне от общего лагеря стрельцов.

Она сидела на раскладном стульце - редкость по здешним меркам, привезенная, видно, из самого имения, - завернутая в плащ, с распущенными для просушки после дневной тряски волосами, темными, тяжелыми, спускавшимися ниже плеч. Без убруса и дорожной строгости она выглядела моложе и одновременно уязвимее - но стоило ей поднять на меня взгляд, вся уязвимость мгновенно исчезла, спрятанная за той же холодной, оценивающей прямотой, что и днем.

- Садись, - сказала она, кивнув на бревно напротив.

Я сел.

- Благодарю за жизнь, стрелец Вадим, - произнесла она формально, будто зачитывала обязательный текст. - Твоему сотнику пошлю грамоту с похвалой, коли доедем.

- Не за что благодарить, - ответил я. - Служба такая.

- Служба, - повторила она снова с тем же нажимом, что и в прошлый раз. - Многие годы служилых людей повидала, стрелец. Служба глаза не столько холодными делает, сколько твои.

Замечание застало меня врасплох - не содержанием, а точностью. Она разглядела во мне что-то чужеродное быстрее, чем кто-либо из местных, кто знал меня - точнее, прежнего хозяина этого тела - годами.

- Может, оттого, что жизнь такая, - сказал я осторожно, стараясь звучать уклончиво, не разжигая любопытства.

Она чуть прищурилась, и в свете костра это выражение показалось мне почти хищным.

- Может, - согласилась она. - А может, оттого, что ты вовсе не тот, за кого себя выдаешь. Не пугайся, - добавила она, увидев, видимо, что-то в моем лице, - я не о колдовстве толкую. О людях, которые прячут больше, чем показывают. Я таких насмотрелась при дворе - знаю повадку.

Я промолчал, взвешивая, насколько опасен этот разговор и насколько опасно молчание в ответ на него.

- Не отвечаешь, - заметила она с сухой, почти удовлетворенной ноткой, будто мое молчание подтвердило ее догадку лучше любых слов. - Ладно, стрелец. Секреты твои - твое дело, пока меня не касаются. А коли коснутся - спрошу иначе.

В этой фразе звучала не угроза в прямом смысле - скорее предупреждение, привыкшего держать под контролем все, что происходит в окружении, и не терпящего сюрпризов. Я понял, что передо мной не просто знатная женщина, которую случай поставил на моем пути, а игрок - расчетливый, внимательный, куда более опасный в своей тихой манере, чем любой разбойник с саблей.

- Как скажете, боярыня, - ответил я.

Она посмотрела на меня еще несколько секунд, а потом отвела взгляд к костру, давая понять, что разговор окончен.

- Ступай к своим, - сказала она. - Завтра рано выступаем.

Я поднялся, поклонился - жест, который тело выполнило само, без моего сознательного участия, - и пошел прочь от костра, чувствуя на спине ее взгляд. У своего костра я сел рядом с Микулой, который ничего не спросил, за что я был ему благодарен.

Я думал не о разбойниках, а о серых глазах, разглядевших во мне чужака. В этом веке, старательно учился быть незаметным, но эта женщина оказалась первой, для кого это не сработало. И я не знал, хорошо это или плохо.