Глава 5.

Это не могло мне показаться. Его безразличие острым лезвием полоснуло по коже, оставляя саднящий след где-то под рёбрами. Я завороженно смотрела на его широкую спину, по которой перекатывались тугие жгуты мышц.

А потом он вдруг, не оборачиваясь, достает из сумки белую рубашку и убивает возможность наблюдать обнаженную, тёмную кожу, прикасаться к ней хотя бы взглядом. Ткань скрывает шрамы и идеальные линии его тела, лишая меня кислорода. Так же стремительно он закрывает мне обзор на свои точеные ягодицы, надев темные боксеры, а сверху джинсы. Движения его четкие, армейские, лишенные всякого кокетства — он просто одевается, словно меня здесь нет, словно я — пустое место.

Я стою вкопанная, наблюдая и ощущая, как горькие слезы отчаяния, горячие и едкие, катятся по моим щекам. Почему? Почему он даже не хочет на меня смотреть? Почему никак не реагирует, будто его тело сделано из гранита, а не из плоти и крови? Неужели я все себе придумала? Весь этот магнетизм, это искрение воздуха между нами?

— Тамерлан! — повторяю слёзно, и мой голос срывается на жалкий писк. В ответ вдруг слышу бас, словно раскат грома, который проносится по комнате, заставляя вибрировать стекла в рамах.

— Ты ко всем гостям отца врываешься в душ?

Меня как в грудь ударили. Одной фразой поставили на место, окатили ледяной водой. В его глазах — ни тени желания, только тяжелое, давящее снисхождение.

Вот что он обо мне подумал. Вот какой я себя выставила. Распутной девчонкой, не знающей границ. И по делом. Нужно держать себя в руках, выпрямить спину, стереть эти позорные слезы, иначе мой любимый не увидит во мне достойную спутницу жизни. Но как это сделать, когда он рядом? Его тяжелый, мускусный запах заполняет все пространство, а близость разжигает во мне пожирающие внутренности чувства.

— Нет, нет конечно! Как ты мог подумать! Это только ты вызываешь во мне эти желания. Только... — хочу я говорить, говорить, захлебываясь в признаниях, вывалить перед ним всю свою душу, но мой монолог прерывает резкая трель его телефона.

И он мгновенно, с пугающей легкостью, полностью переключается на собеседника. Я уже ненавижу того, с кем он разговаривает, ненавижу этот мир, который забирает его внимание. Он спокоен и сосредоточен, его лицо превращается в непроницаемую маску.

— В «Кристалл»? Там тихо? Скоро буду, — выдаёт он отрывисто. Голос сухой, деловой. Он откладывает на комод простой чёрный телефон, без новомодных наворотов, и продолжает застегивать манжеты, даже не глядя на кнопки.

Вот так просто. Словно ни о чем меня не спрашивал. Словно меня тут не существует, или я — назойливое домашнее животное, которое путается под ногами. Стыд опаляет щеки багровым пожаром, а в груди все обрывается, летит в бездонную пропасть. Не так я представляла нашу первую уединённую встречу. В моих фантазиях всё пахло розами и шелком, а не порохом и его пугающей депрессивной тишиной.

— Тамерлан, — шепчу я в отчаянии, делаю шаг вперед, сокращая дистанцию до критической. Хочу сделать хоть что-то. Лишь бы не молчал. Лишь бы не делал вид, что я — прозрачная тень. — Проверь прямо сейчас. Проверь, что я ждала только тебя!

Смело подхожу, перехватываю его широкие запястья, не даю застегнуть рубашку. Встаю на цыпочки, зажмуриваюсь и прижимаюсь к его твердым, каменным губам. Сердце колотится о ребра так сильно, что, кажется, он должен это почувствовать. И, о да! В живот мне упирается нечто огромное и жесткое, пусть даже через два слоя ткани. Мое тело ликует — биологию не обманешь!

Но его губы не шевелятся. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он не отвечает на поцелуй, не отталкивает — он просто ждет, когда я закончу этот нелепый перформанс. Он смотрит на меня сверху вниз, как на мизерную, неразумную букашку.

— Ты хочешь меня, я чувствую! — шепчу я ему в подбородок, сжимая в кулачки ткань его рубашки. Всматриваюсь в темноту его опасных омутов, пытаясь найти там хоть искру тепла.

Почему же он хочет меня обмануть? Разве не понимает, что его место рядом со мной? Что мы созданы друг для друга? Этой ночью я должна принадлежать ему, а он мне.

— Я не трахался два месяца, — выдает он мне в лицо с короткой, злой ухмылкой. Каждое слово — как удар хлыста по трепещущему сердцу. — Член встанет на что угодно. Даже на табуретку, если ее удачно обтянуть кожей.

Ох...

Дыхание перехватывает. Он же это не серьезно? Он не мог так цинично, так грязно растоптать всё то светлое, что я к нему несу.

— Тогда я…

Пытаюсь отдышаться, судорожно хватая ртом воздух, глотаю вставший в горле ком. Но мужчина одним коротким движением отрубает топором все мои надежды. Он приближается на пару сантиметров, вторгаясь в мою зону комфорта, опаляя горячим дыханием мое мокрое от слез лицо. Его глаза сейчас — как два дула пистолета.

— Тогда ты развернешься и пойдешь в свою комнату с розовыми пони, — произносит он грубо, абсолютно безэмоционально. — Потому что я не сплю с детьми. А ты еще не отмылась от присыпки.

Тамерлан ушёл. Сказав эту невиданную, сокрушительную глупость про то, что я ещё ребёнок. Просто развернулся и покинул комнату, чеканя шаг. Дверь закрылась с негромким щелчком, который прозвучал для меня как выстрел в упор.

Я осталась одна в тишине гостевой комнаты. Глотала ком слез, размазывая тушь по пылающим щекам.

«Я ребенок? Это я ребенок?!»

Стою как вкопанная. Долго. Кажется, прошла вечность, прежде чем затекшие ноги напомнили о себе. В голове крутился один и тот же вопрос: где я налажала? Что я сделала не так? Может, поцеловала не так? Или надела не то?

Взгляд невольно падает на военную форму, небрежно брошенную на кровати. Она казалась чужеродным объектом в этом доме — грубая, пыльная, настоящая. Она так ладно сидела на Тамерлане, облегала его идеальное, перекачанное тело, пропитывалась его потом и силой. Не соображая ничего, поддаваясь какому-то животному инстинкту, я делаю пару шагов, наклоняюсь и загребаю тяжелую ткань в охапку. Зарываюсь в неё лицом, вдыхая остатки его тепла.

Мама дорогая, как же она пахнет... Мужчиной. Опасностью. Дорогой и порохом. Без всех этих слащавых примесей одеколона. Она пахнет Тамерланом — неповторимый аромат, терпкий и мускусный, единственный в своём роде.

Сходя с ума от близости его вещей, я, словно в трансе, начинаю примерять эту форму. Заворачиваюсь в китель, чувствуя его грубую текстуру на своей коже. Смотрю в зеркало: рукава свисают, полы доходят до коленей, я выгляжу в ней еще меньше, еще беззащитнее. И уже хочу лечь на кровать, прямо так, в его запахе...

— Аллочка, пора спать! — Вздрагиваю от строгого голоса отца, раздавшегося из коридора. Сердце подпрыгивает к горлу. Нужно идти, он меня ждёт.

Перед тем, как выйти, я аккуратно укладываю военную рубашку на кровать, словно святыню. Но рука сама тянется к его простой трикотажной майке. Не испытывая ни капли стыда, я прячу её под свою одежду. Надеюсь, он не заметит пропажи в своей сумке, а если и заметит — плевать. Теперь она моя. И он будет моим. Обязательно.

Я буду в ней спать, буду впитывать его суть каждой порой своей кожи. Стирать ее? Никогда. Я хочу пахнуть как он, хочу, чтобы его молекулы смешались с моими.

Пока я обдумываю это, почти дурея от собственных мыслей, быстро переодеваюсь и ныряю под одеяло. Когда отец входит в спальню, я уже лежу в своей чертовой пижаме с мишками. Розовое на розовом. Тошнотворно.

На папе старая пижама, которую еще дарила мама. Он смотрит на меня с такой нежностью, что мне становится душно. Он очень любил маму, а после её смерти перенес весь этот нерастраченный океан заботы на меня, превратив мою жизнь в стерильный аквариум.

— Спокойной ночи, моя принцесса, — произносит он, его голос дрожит от отцовской любви. Он целует меня в лоб и заботливо поправляет одеяло, накрывая до самого подбородка, как пятилетнюю.

Это наша традиция из года в год. Изо дня в день. Но сегодня слова Тамерлана о том, что я ребёнок, превратили это прозвище в клеймо. «Принцесса». «Малышка». Каждое слово отца теперь бьет по нервам.

— Я не маленькая, — фыркаю обиженно, голос звучит резче, чем я планировала. Отворачиваюсь к стенке, закусывая губу, чтобы не разрыдаться снова.

Жду, пока папа тихо закроет дверь и его шаги стихнут в коридоре. В ту же секунду я яростно откидываю одеяло в сторону. Время всего десять вечера, а я уже должна спать? Как по расписанию в детском саду? Ещё чего!

Я всегда была примерной девочкой. Никогда не перечила, жила по графику, училась на отлично. И вот к чему это привело! Он видит во мне куклу, а не женщину. Сегодня я точно не собираюсь подчиняться. Не тогда, когда ярость и жажда перемен внутри моего тела жаждут вырваться наружу.

Обвожу придирчивым взглядом свою комнату. Господи, как я раньше этого не замечала? Смотрю на неё другими глазами — глазами Тамерлана. И мне становится по-настоящему страшно и стыдно.

Он был прав. Абсолютно прав.

Судя по количеству плюшевых медведей с пустыми глазами, рядам книжек о ванильной любви в розовых обложках и этому нелепому балдахину над кроватью — я живу в склепе для детства. Вот кем он меня видит. Я сама выстроила эти декорации.

Не удивительно, что он меня оттолкнул. Мужчине вроде него нужна львица, а не комнатная болонка. Тамерлан, даже не заходя в мою комнату, по одному моему взгляду понял, что я — «розовый пони».

Резко вскакиваю с кровати. Хватаю с полок этих медведей, зайцев, кукол — всё это яркое дерьмо — и швыряю на пол. Сгребаю косметику в дешевых флакончиках, пластмассовые заколки. С остервенением топчусь ногами по некогда любимым вещам, чувствуя странное, дикое облегчение.

Завтра же все выкину. Нет! Сожгу на заднем дворе!

Открываю шкаф и морщусь. Пестрые сарафаны, разноцветные платья, рюши... Такие вещи женщины не носят. Так одевают детей, чтобы они не потерялись в толпе. Ни одного глубокого выреза, ни одного прозрачного лоскутка. Ни одного сексуального наряда! Кошмар!

Я стою посреди разгромленной комнаты, тяжело дыша, с майкой Тамерлана, прижатой к груди. Время принцесс закончилось. Начинается время охоты.