Глава 17

Милана

Почти всю ночь не спала, думая о предстоящем разговоре с мамой, или хотя бы с персоналом, если, как они заявляют, ей плохо, и она вновь откажется со мной говорить. А что думать, когда уже год не дают услышать ее голос, или увидеть со стороны?

Неужели все хуже и хуже? Совсем нет надежды? Почему так несправедливо? Понимаю, что возможен ужасный итог, но мне страшно даже вслух произнести эту фразу. До такой степени боязно, что начинает трясти лишь от вероятности такого исхода. Проснусь, а у меня больше нет любимого родного и единственного человека, которому я дорога. Кровь леденеет в жилах от мысли, что я останусь без нее.

Приняв душ и спустившись в столовую, увидела отца, сидящего за столом, а рядом с кружкой лежала телефонная трубка. Отлично. Помнит. Сергей Сергеевич с досадой посмотрел на меня и произнес:

– Значит так. Ричард Булл сам тебе сейчас перезвонит, и вкратце обрисует ситуацию с Зинаидой. Но предупреждаю, не смей вести себя неадекватно! Не забрасывай его глупыми вопросами о том, не обманывает ли он тебя. Не кричи, что тебе надоело, что ты не можешь услышать и увидеть мать. Врачи отказываются разговаривать с истеричной дочерью их пациентки. Мне стыдно за такую дочь, и, думаю, матери тоже.

Слова острым лезвием вошли в грудную клетку, доставляя неимоверную боль от сознания, что мое беспокойство, отчаянье принимают за нездоровое и непозволительное поведение. Я удивленно посмотрела на отца, и только со второй попытки смогла прохрипеть:

– Ему что, трудно показать ее по скайпу или пустить меня к ней, когда она спит? В чем проблема? Что не так? Да за такие деньги, которые уходят на мамино лечение, я могла бы в соседней палате находиться и наблюдать, пусть даже она этого и не хочет.

Ройф возмущенно сощурил глаза и отчеканил:

– Зинаида запретила персоналу тебя пропускать!

– Не могу поверить! Нет! Да сколько можно?! Я переживаю за нее и имею право хотя бы увидеть! Не понимаю, почему меня не пускают к родной матери. Что за бред? – уже кричала, срывая голос до хрипа.

– Это ее желание! – злорадно прошипел отец, получая удовольствие от моего состояния. – Посмотри на себя! Тебя нельзя к ней пускать. Истеричка.

Всхлипнула, закрывая рот. Отвернулась, чтобы не видел меня такой, продолжая насмехаться. С трудом заставила себя успокоиться, выравнивая дыхание, и прошептала:

– Она передумает. Я знаю. Она не может вот так наплевать на меня! Я хочу быть рядом, когда ей плохо.

– Эгоистка! – закричал отец, кидая через весь стол телефон. Думаю, пытался в меня, но сейчас это не важно. – Тварь! Только о себе думаешь. Вот, держи его. Ненормальная!

Дрожащими руками подобрала стационарную трубку с паркета, чудом не разбившуюся о стол при ударе, и спросила:

– Что с мамой?

– Ей стало хуже и сейчас она проходит обследование. Поэтому…

Раздался звонок, и я мгновенно нажала ответ, отходя в сторону, не желая, чтобы отец присутствовал при разговоре.

Разговор с врачом помню смутно. Мужчина сказал, что сейчас состояние матери в принципе нормальное, если учитывать ее заболевание, но они не исключают наступление четвертой стадии рака головного мозга.

«Как так? Что значит, не исключают, когда состояние нормальное?»

После последней фразы, я слышала через слово, мозг отказывался принимать поступающую информацию. Очевидно, Ричард Булл понял мое состояние, и около пяти раз, повторил, что маме проводят необходимые обследования, а потом они мне лично позвонят и все расскажут. Врач даже попытался утешить, выразившись, что, скорее всего, мне не стоит волноваться по этому поводу, и это только стандартные процедуры.

Дальше я уже не слушала, вернее не понимала слов. В голове шумело, звенело, и к горлу подступала тошнота. Добрела до ванной на первом этаже и, закрывшись, уселась на ледяной кафель, горько разревевшись. Была опустошена и раздавлена.

Смогла встать только через полтора часа, смутно осознавая, что на две первые пары я точно опоздала. Еще полчаса маялась, наворачивая круги в своей комнате, не зная, за что схватится. Все валилось из рук, падало, отчего я сильнее чувствовала себя никчемной развалюхой.

Села на кровать и попыталась успокоиться. Понимала, что так нельзя. Нужно взять себя в руки и идти в университет. Отучиться, взять конспекты у девочек и все переписать в библиотеке. А потом… пойти домой… спать... Нет, в парк.

Жизнь не стоит на месте. Все будет хорошо. Я верю. Очень верю. Насколько можно верить! Пусть сейчас трудности, но нельзя доводить себя до никчемного состояния, когда еще есть шанс и все может быть хорошо. Мама жива, и это самое главное. А я… постараюсь ее не подводить. Она знает, что я справлюсь без нее, значит… надо встать, перебороть себя и идти вперед. Верить и ждать.

Вытерла слезы рукой и, схватив сумку, пошла на занятия. Пусть и на две пары. Я должна себя чем-то занять, загрузить и отвлечь.