Глава 4 Родион

Машина лениво ползла по разбитой деревенской дороге, а я раздраженно постукивал пальцами по кожаной обивке руля. Эта поездка изначально была ошибкой. Я не должен был тратить время на эти богом забытые руины, но контракт требовал моего присутствия. И тут, прямо у вонючего сельпо, воздух взорвался.

Я замер, едва заглушив мотор и выйдя из машины. Это было невозможно. Чистый, глубокий, почти одурманивающий аромат лесной жимолости и ранней росы, пробившийся сквозь тошнотворный смрад гнилой соломы и навоза. Зверь внутри меня вскочил, ударив в ребра, требуя одного: найти. Я оглянулся, пытаясь расщепить этот запах среди сотни других, деревенских, грубых. Но толпа была слишком плотной, слишком шумной. А дела… бизнес не ждет. Я сжал кулаки, подавляя рык, который рвался из горла, и ушел в здание, чувствуя, как внутри закипает ярость от собственных ограничений.

Ночь стала по-настоящему незабываемой. Я метался по постели, а кровать ходила ходуном. Кости ныли, выворачиваясь в суставах, мышцы сокращались так, словно меня разрывали стальные прутья. Зверь рычал, скребся, требовал свободы, требуя немедленно сорваться с места, найти свою пару и пометить её, чтобы никогда больше не выпускать из поля зрения. Этот голос крови был громче любых контрактов. Я едва удерживал контроль, сжимая простыни так, что они рвались в клочья под моими пальцами.

Утро принесло холодную расчетливость. Я не позволю инстинктам управлять собой, но я позволю им привести меня к цели.

Собрание на ферме было лишь предлогом, чтобы выгнать всех на свет. Я стоял, демонстративно расслабленный, скрывая под маской высокомерия пульсирующую в висках потребность. Я сканировал лица, одно за другим. Глупые, напуганные, потные людишки, от которых несло нищетой и навозом. Я не собирался устраивать это выступление, мне нет дела до этих людей и их проблем. Но я должен был найти ее.

И вдруг — удар. Тот самый запах, только теперь концентрированный, чистый, сводящий с ума.

Я замедлил шаг, втягивая воздух. Мой взгляд упал на неё. Она пряталась за спинами, сгорбив плечи, замотанная в нелепую куртку. Сначала мозг отказывался верить: худая, нескладная пацанка, почти ребенок, в засаленной куртке, от которой разило фермой и навозом. Забитая колхозница, которая боялась даже поднять взгляд.

Зверь внутри недовольно взвыл, разочарованный таким контрастом между идеальным ароматом и этой… нелепой оболочкой. Мое самомнение, привыкшее к блеску элитных приемов и утонченным красавицам, на секунду споткнулось. Это — моя пара? Эта испуганная девчонка, которая выглядела так, будто развалится от одного моего громкого слова?

Я сделал шаг в её сторону, чувствуя, как внутри меня сталкиваются два мира: ледяная расчетливость бизнесмена и первобытный голод хищника. Она выглядела как загнанный зверек. Грязные руки, опущенная голова, нелепая одежда, скрывающий лицо. Она пахла тяжелым, въевшимся запахом силоса и коровьего навоза, но сквозь весь этот сельский шлейф пробивался он — мой зов. Моя истинная суть.

Я присмотрелся внимательнее, пропуская мимо ушей гул толпы. Под слоем этой деревенской неухоженности скрывалась тонкая, почти эфирная хрупкость. Она не была колхозницей по природе — она была забита этой жизнью, спрятана, законсервирована в нищете. И это возбуждало азарт.

Решение пришло мгновенно, отчетливо, как пункт в бизнес-плане. Я не могу привести её в свой мир в таком виде. Но я исправлю это. Я сниму с неё эту шкуру запуганного существа, отмою, одену, заставлю расцвести, как самый дорогой цветок в моей оранжерее. Она будет блистать, она будет знать, что принадлежит Альфе, и со временем она сама будет искать защиты в моих руках, даже не подозревая, что это была моя воля изначально.

Когда я заговорил, мой голос прозвучал жестче, чем нужно, — я все еще боролся с внутренним рыком.

— Ты идешь со мной.

Ее реакция была ожидаемой — страх. Она вздрогнула, как будто её ударили, и прошептала этот свой нелепый отказ. «Нет». Внутри меня что-то щелкнуло. Упрямая. Я люблю, когда добыча сопротивляется — это добавляет вкуса победе.

Когда я схватил её за руку, по моей коже прошел разряд электричества. Мой зверь затих, удовлетворенный тем, что она теперь в моем контакте, в моем поле влияния. Она была хрупкой, почти невесомой под моими пальцами, и это вызывало странное, почти болезненное желание одновременно сжать сильнее и защитить.

В кабинете, когда я закрыл за нами дверь, этот запах стал еще сильнее. Он сводил с ума, наполняя легкие дурманом. Она снова пятилась, испуганная, готовая сбежать, и мне стоило колоссальных усилий не наброситься на неё прямо сейчас, не прижать к стене и не заявить права окончательно. Мои пальцы, потянувшиеся к её лицу, горели огнем. Я хотел стереть эту грязь с её щек, увидеть её глаза без этого животного ужаса.

Но я заставил себя отступить.

Я сделал шаг назад, давая ей воздух, хотя всё внутри меня кричало о том, что это моя территория, моя женщина и мой приз. Пусть боится. Пусть пытается сопротивляться. Сейчас она видит во мне надменного дельца, который пришел забрать её дом. Скоро она увидит того, кто действительно владеет её судьбой. Я никуда не спешу. Моя пара никуда не денется. Я приручу её постепенно, слой за слоем, и в конце она сама придет ко мне, умоляя забрать её из этой дыры навсегда.

Когда дверь кабинета затворилась, отрезая нас от остального мира, я впервые за сутки смог дышать ровно. Внутри меня бушевал ураган. Зверь бешено метался, скребся когтями о ребра, требуя одного — прижать её к себе, лишить возможности сопротивляться, вдохнуть этот аромат полной грудью, прямо у основания её шеи.

Я смотрел, как она пятится, и внутри меня боролись холодная рассудительность и первобытный инстинкт. Она дрожала. Каждая её клеточка была пропитана страхом, и этот ужас, исходящий от неё, действовал на меня как красная тряпка на быка, одновременно раздражая и дико возбуждая.

Боже, какая она маленькая.

Мой внутренний зверь недовольно рычал: «Почему она так пахнет страхом? Почему она не видит, что мы — её единственное спасение?» Я заставил его замолчать своей волей. Я — не дикарь, хоть кровь и требует того. Я — Альфа, и мой метод — контроль, а не насилие. Не сейчас.

Когда я протянул руку к её лицу, я едва сдержал дрожь в пальцах. Я хотел почувствовать её кожу, проверить, настолько ли она нежная, насколько кажется. Но стоило мне приблизиться, как её глаза расширились, в них плескалась такая искренняя, почти детская мольба о пощаде, что я замер.

Шаг назад дался мне с трудом, словно я разрывал связь, только что установленную.

— У тебя будет время осознать это, — произнес я, голос звучал хрипло, выдавая моё состояние.

Я отвернулся, чтобы она не видела моих глаз. В них сейчас горел золотистый отблеск, который трудно было скрыть. Мой зверь бесновался. Его бесило, что его пара, его истинная, стоит в трех метрах и боится его, как огня. Он хотел подчинения, хотел рычать, хотел доминировать! Но мой человеческий разум, закаленный годами в бизнесе, понимал: если я надавлю сейчас, я сломаю её окончательно. А мне нужна не сломленная кукла, не имеющая собственной воли. Мне нужна она — живая, настоящая, осознающая, что я — её мир.

Я запер её страх, как запер бы в сейф важный документ.

«Она не понимает, что происходит, — думал я, глядя в мутное окно, за которым колыхались верхушки деревьев. — Она видит надменного богача, который приехал за её грядками».

Смешно. Она даже не догадывается, что через пару недель этот богач будет единственным, кто вообще будет иметь значение в её жизни. Я буду её единственным миром. Я вычищу из её памяти все эти запахи навоза, её жалкую работу, её нищету.

Зверь внутри успокоился, перейдя на низкое, утробное урчание удовольствия. Он дождался. Она найдена. Она здесь. Она никуда не денется. Моя рука, все еще помнившая тепло её запястья, сжалась в кулак.

Я дождусь. Я покажу ей, что значит принадлежать Альфе. И в тот день, когда она сама, добровольно, сделает ко мне шаг, я возьму то, что принадлежит мне по праву крови.

Я обернулся, чтобы убедиться, что она все еще здесь, в моей реальности. Она стояла у двери, прижавшись к ней, как напуганный птенец. Какое убожество — и какое же сокровище одновременно. Я усмехнулся своим мыслям. Ничего, девочка. Мы еще посмотрим, кто кого приручит.

Мой зверь довольно заурчал в груди. Игра только началась.