Глава 4

Ангелина

Стою посреди пыльной дороги, как вкопанная, и смотрю вслед этому… инопланетянину в навороченном джипе. Он уезжает, оставляя за собой облако пыли, а я все не могу прийти в себя.

Он поднял окурок.

Мажор, щегол в блестящей тачке, который смотрел на меня сверху вниз, как на букашку, вдруг развернулся, подобрал свою гадость и демонстративно швырнул ее в мусорку.

А потом еще и представился. «Денис. Буду тут мучиться неделю».

Я ожидала всего чего угодно. Хамства, насмешек, даже того, что он попытается на меня наехать. Но только не этой внезапной, почти театральной, капитуляции.

У меня весь праведный гнев так и остался нерастраченным. Клокочет внутри, и я чувствую себя полной дурой, стоящей с разинутым ртом посреди дороги.

— Ну и ну, Анжи, да ты его в клочья порвала, — слышу хриплый довольный голос. Из-за угла магазина появляется дядя Коля, местный автомеханик и главный новостной ретранслятор Прудищ. Он вытирает руки о замасленную тряпку и довольно ухмыляется. — Я уж думал, щас драка будет, а он взял и сдался. Респект тебе. Приезжего мажорика с потрохами!

— Он не сдался, он просто… — я замираю, не зная, что сказать. — Он просто испугался общественного порицания!

Дядя Коля громко хохочет.

— Ой, не смеши, цыпа. У него на машине колеса дороже, чем весь наш магазин. Какое ему дело до нашего «осуждения»? Парень просто воспитанный оказался. Редкость, конечно, но бывает.

— Воспитанный? — фыркаю я. — Он же бросил окурок прямо на землю!

— Бросил. А ты пристыдила. Он поднял. Жизнь продолжается, — философски заключает дядя Коля и удаляется к своему участку, насвистывая.

Я тяжело вздыхаю. Сахар-то я и забыла купить. Разворачиваюсь и иду в магазин, сгребая по пути в охапку свое растерянное достоинство.

Возвращаюсь домой под аккомпанемент мыслей об этом странном Денисе. Бабушка уже замешивает тесто.

— Ну что, купила? А то без сахару как без рук, — говорит она, посыпая мукой стол.

— Купила, — без особого энтузиазма протягиваю я пакет.

Бабушка бросает на меня испытующий взгляд своими острыми, как у сороки, глазами.

— Что-то случилось? Видок такой, будто тебя Васильич победил в схватке.

— Да так… Встретила того самого мажора, — нехотя признаюсь я, отряхивая платье. — Дениса.

— Ну и как? — бабушка раскатывает тесто с таким видом, будто это самое важное дело в мире.

— Выбросил окурок прямо у магазина! Я ему, конечно, устроила… Но потом он его поднял. Сам.

Руки бабушки замирают на секунду.

— Поднял? — в ее голосе слышится неподдельное удивление. — Ну, значит, не все еще потеряно. Петр Петрович тоже мусорить не позволял. Говорил, земля — она живая, ее обижать нельзя.

— Бабуль, ну он же совсем другой! — вздыхаю я. — Выглядит… как манекен из дорогого бутика. Холеный. И лицо каменное, надменное.

— Может, просто защемило что-то у парня? — предполагает бабушка. — Его сюда не по доброй воле пригнали, это ж понятно. Сидел бы себе в столице, тусовался. А тут на тебе, глушь, скука. Вот он и злится.

Я молча начинаю резать капусту для начинки. Может, бабушка и права. Но это же не оправдание!

— Все равно, я ему спуску не дам, — объявляю я, с силой шинкуя кочан. — Если будет хамить или мусорить — сразу в бой.

Бабушка только усмехается:

— Смотри, Анжи, а то так до свадьбы и подеретесь.

— Бабуль! — я аж краснею от таких ее слов. — О чем ты?! Да я его видеть не могу!

Но щеки почему-то горят.

После ужина из умопомрачительных пирожков, бабушка вдруг говорит:

— Ой, Анжи, я совсем забыла! Маша, жена Гордея, звонила. Просила передать ключи от ее домика тому самому Денису. Отнесешь?

У меня во рту пересыхает.

— Что?! То есть мне теперь к нему самой идти? А если подумает, что я нарочно придумала повод?

— А ты чего боишься? — лукаво прищуривается бабушка. — Ты же его в клочья порвать готова была. А ключи отнести боишься? Или стесняешься?

— Я?! Стесняюсь этого павлина? Да никогда!

Почти выхватываю у нее из рук связку с брелоком в виде божьей коровки.

— Отнесу. И еще раз объясню ему правила поведения в заповеднике!

Выхожу за калитку.

Вечереет.

Воздух становится еще слаще, пахнет дымком и свежестью.

Иду к дому Деминых, отчаянно репетируя в голове гневную речь. «Вот ключи. И запомните, у нас тут не свалка. И гуси после девяти спят, так что если будете слушать свой мажор-рэп, сделайте потише…»

Подхожу к калитке. Дом действительно хорош, ухожен. На крыльце сидит… он. Денис.

Расселся на ступеньках, спиной ко мне, и любуется закатом. В руках у него телефон, но он на него не смотрит. Просто сидит. И в его позе нет ни капли той надменности, что была днем. Какая-то усталая задумчивость. Даже… одиночество?

Я кашляю, чтобы объявить о себе.

Денис вздрагивает и оборачивается. Его лицо в лучах заходящего солнца кажется менее каменным. Даже глаза другие, уставшие, какие-то серые, а не холодные.

— О, — говорит мажор. — Это снова ты? Пришла провести воспитательную работу? Я больше не мусорю, честно. — В его голосе слышится усталая насмешка, но без злобы.

Я теряю весь свой боевой пыл. Сухо протягиваю ему ключи.

— Вот. От Маши. Ключи от ее домика, он через дорогу.

Денис медленно поднимается и спускается ко мне по ступенькам. Берет ключи.

— Спасибо, — произносит неожиданно вежливо. Потом смотрит на брелок-божью коровку и… улыбается. Уголки его глаз прищуриваются. — Мило.

И все. Весь мой гнев испаряется.

— Ну… ладно, — говорю я. — Передала.

Разворачиваюсь, чтобы уйти.

— Эй, — слышу я его голос. — Как зовут-то? Я, вроде, представился, а ты нет.

Я оборачиваюсь.

— Ангелина.

— Ангелина, — повторяет он, и мое имя в его устах звучит как-то странно, непривычно. Не по-деревенски. — Ну что, Ангелина, раз уж ты мой главный надзиратель, скажи, что делать человеку, чтобы не умереть здесь от тоски за семь дней? Кроме как не мусорить.

В его тоне снова появляются знакомые нотки снисходительности, но теперь они будто приглушены вечерней усталостью.

Я пожимаю плечами, пытаясь сохранить суровость.

— Гуси у бабули Васильич и Степаныч. С ними можно побеседовать. Они выслушают. Только смотрите, Васильич кусается.

Он смотрит на меня секунду, а потом издает короткий хриплый смешок. Самый настоящий. И такой обаятельный…

— Обязательно учту. Спасибо за совет.

— Не за что, — бормочу я и, наконец-то, ухожу, затылком чувствуя его взгляд.

Иду и понимаю, что злюсь уже не на него, а на себя.

Почему я не сказала ничего колкого?

Почему не прочитала нотацию?

Потому что он улыбнулся божьей коровке? Или потому, что в его глазах на закате было что-то неуверенное, почти человеческое?

Черт. Бабушка точно что-то замышляет. Или это деревня так на меня действует. Но этот мажор оказался… не совсем таким, как я ожидала. Совсем не таким…