Глава 2

Ангелина

Утро в Верхних Прудищах начинается не с крика петуха, а с тихого ворчания бабушки Виолы.

Она возится на грядках, а я стою на крыльце нашего уютного, в паутинке и резных узорах, домика и потягиваюсь. Воздух-то какой! Сладкий, густой, пахнет свежескошенной травой, дымком и… навозцем. Ну куда ж без него.

Бабушка в соломенной шляпе с дырой на макушке аккуратно, почти с хирургической точностью, обрезает усы у клубники. Для нее это целый ритуал.

Не просто так ткнуть ножницами, а выбрать самый сильный побег, щелкнуть и шепнуть: «Вот, кормилица, не растрачивайся понапрасну, ягоду наливай». У нее с клубникой почти что личные отношения.

Я обвожу взглядом наше царство-государство. Ухоженное, вылизанное до блеска. Справа гордо вышагивают два пернатых красавца — гуси Васильич и Степаныч. Васильич, как всегда, важный, с выпяченной грудью, а Степаныч ковыляет за ним.

За забором мирно жует траву корова Зорька, лениво отмахиваясь хвостом от назойливых мух. В сарае квохчут куры, а на ветке старой яблони устроился пятнистый серый кот Пиксель (не спрашивайте) и смотрит на всех с высоты своим царским взглядом.

И тут меня накрывает волна легкой, но противной, как комариный укус, вины. Я тут всего неделю, а бабушка одна тянет это всё! Я должна помочь. Нет, я просто обязана!

— Бабуль, дай я! — срываюсь с крыльца и бегу к грядке, чуть не поскользнувшись на курином… подарке.

— Анжи, осторожней! — бабушка качает головой, но глаза у нее смеются. — Не несись, как на пожар. Усы никуда не убегут.

— Хочу помочь! — хватаю вторые ножницы и сажусь на корточки рядом. — Говори, что делать!

Мы минуту работаем молча. Только щелчки ножниц да довольное хрюканье поросят в соседском хлеву нарушают тишину.

— Анжи, кстати, сегодня гость будет, — вдруг говорит бабушка, не отрываясь от клубники.

— Ну и пусть себе будет, — равнодушно отвечаю я, пытаясь отличить ус от цветоноса. — Кто?

— Внук Петра Петровича Демина. Денис. Из столицы.

Я замираю с ножницами на весу. Внук. Из столицы.

В голове мгновенно вырисовывается портрет: в меру упитанный мажор в розовых штанах, с накачанными губами и вечной гримасой брезгливости на лице. Таких я в универе пачками вижу.

— Фу, — не могу сдержаться я. — Только его нам здесь не хватало.

— Ангелина! — бабушка строго смотрит на меня. — Мы с Петром Петровичем тридцать лет соседями были. Хороший был человек. А внуку просто надо присмотреть за домом, пока Гордей с семьей отдыхают.

— Бабуль, ну все эти столичные мажоры на одно лицо! — начинаю я свой спич, откладывая ножницы. — Высокомерные, наглые… Бабники! Думают, что все им должны, могут мусорить где хотят и смотреть на всех свысока, особенно на таких «деревенщин», как я! У них вместо головы калькулятор: сколько стоит твоя сумка и во сколько обойдется с тобой ночь. Фу, терпеть не могу!

Бабушка вздыхает.

— Дай человеку шанс, Анжи. Может, он не такой. Петр хорошим был. Хоть и алкашом.

— Дед хорошим был, а внук испорченный мажор, — упрямо твержу я, но в душе немного сбавляю пыл. Бабушка редко кого хвалит. Если уж ее друг… Ладно. Посмотрим. Но я ему спуску не дам!

Дальше день идет своим чередом. Я помогаю бабушке: ношу воду цыплятам (Васильич пытается клюнуть меня в ногу, но я ему грозно топаю — отступает), собираю яйца из курятника (теплые, в руки так и просятся), подметаю двор. Быстро забываю о надвигающемся «апокалипсисе» в лице столичного гостя.

После обеда бабушка вспоминает, что сахар почти закончился.

— Анжи, сбегай, дочка, в магазин, а? А я пирожков с капустой напеку.

— Ага, — соглашаюсь я, уже срываясь с места. Люблю наши деревенские походы в магазин — там всегда кто-то есть, новости можно узнать.

Переодеваюсь в свое любимое платьице в желтенький цветочек, которое бабушка называет «цыплячьим», поправляю волосы и выхожу за калитку, напевая себе под нос последний залипательный хит. Солнце припекает, пчелы гудят, Васильич и Степаныч провожают меня удивленными взглядами.

Идиллия.

До магазина рукой подать. И вот я уже вижу вывеску. И… мое настроение мгновенно портится.

У магазина стоит навороченный черный внедорожник. Пыль с дороги на него садится, а он все равно блестит, как зубы после стоматолога. Мажор-мобиль. Стопроцентно.

И вот из окна этого монстра вылетает окурок. Прямо на землю. Аккурат посреди чистенькой, подметенной кем-то из местных, площадки перед магазином.

У меня в голове что-то щелкает. Все мои теории о столичных мажорах мгновенно находят стопроцентное подтверждение. Какой же он наглый! Ну всё!

Я упираю руки в боки, и вся моя праведная деревенская злость вырывается наружу.

— Эй! — рычу я, подбегая к машине. Голос дрожит от возмущения. — Ты!

Он даже не оборачивается. Сидит себе, как король в карете.

— Сейчас же подними окурок и выкинь в мусорку! — ору уже во весь голос, подлетая к самой дверце. — Что за свинья?!

Он, наконец-то, поворачивает голову. Сквозь стекло видно его каменное, самодовольное лицо. Он смотрит на меня, как на назойливую муху, и медленно, демонстративно начинает закрывать окно.

Вот так, да?! Игнорировать решил? Сейчас я тебе устрою!

Я не думаю. Я просто делаю. Перекрываю ему дорогу своим телом, раскинув руки. Ну что, король, поезжай сейчас!

Он замирает. Видимо, для него это шок. Потом я вижу, как его лицо искажается гримасой злости. Мажор что-то рычит себе под нос, и дверь внедорожника с громким скрипом распахивается.

Он выходит. Выпрямляется во весь свой немаленький рост. На меня смотрит свысока. В глазах — холодная, уверенная злость.

Ну что ж, мажорчик. Погнали.