10. Глеб

Драться с этими уёбками у меня не было абсолютно никакого интереса, как и разговаривать. С этими макаками, накачанными стероидами, базарить, только время тратить. Их туповато-агрессивные рожи, их позы, кричащие о дешёвой показухе – всё это вызывало лишь одну мысль: «Господи, какая же это скука».

Как же мне было плевать на них. Просто, блять, похуй.

Медленно, не торопясь, я вынул сигарету изо рта и сунул ее обратно в пачку.

– Съебались нахуй отсюда, – сказал я негромко, но достаточно внятно.

Потом демонстративно достал табельное. Холодная, знакомая тяжесть в руке успокаивала. Я вставил магазин с характерным сухим щелчком и дослал патрон в патронник. Резкий, металлический звук отчётливо прозвучал в ночной тишине.

Я ни на кого не направлял ствол. Просто держал в руке, чтобы все видели. Холодный металл блеснул под убогой лампочкой.

Их самодовольные рожи поплыли. Атмосфера крутости испарилась мгновенно. Тот самый «крутой боксёр», явившийся карать меня за свою тёлку, неуверенно переступил с ноги на ногу, его накачанные плечи вдруг ссутулились. Он напоминал пса, который собирался лаять, но внезапно увидел в руке хозяина хлыст.

– Считаю до трёх, и чтобы я вас больше тут не видел. Раз...

Всё было так предсказуемо, что мне не понадобилось даже «два». Они не разбежались. Они испарились. Мгновенно, беззвучно, растворившись в темноте, из которой вышли. Только асфальт, где один из них плевал, теперь казался ещё грязнее.

Я сунул ствол обратно в кобуру, снова достал сигарету и наконец-то прикурил. Затяжка обожгла лёгкие горьким успокоением. Но внутри, под этим спокойствием, клокотала ярость.

Не на этих бармалеев. На Евгению. Она впутала меня в какой-то дурацкий сериал, дешёвую мыльную оперу с мордобоем и угрозами. И, похоже, у неё не было никакого намерения его заканчивать.

Я не удивлюсь, если она выкинет что-то ещё, чтобы тявкнуть на меня, как Моська на слона.

Господи, я полночи я не мог уснуть. Эта чёртова сука с её наглыми губами и глазами, полными ненависти и любопытства, будто заноза, впилась в мозг. Я ворочался, пытаясь выкинуть из головы её образ, запах её духов, смешанный с запахом моего возбуждения в кабинете.

Бесполезно. Она просто засела во мне.

Если её заступничкам я мог пригрозить пушкой, то чем мне отвадить призрак самой Евгении?

Только я провалился в тяжёлый, беспокойный сон, как зазвонил телефон. Резкий, неумолимый звук, вырывающий из самой глубины забытья. Я с рыком схватил мобильник.

– Глеб Михайлович, вызов. Покушение на убийство, – доложил дежурный.

Адрес заставил меня на мгновение замереть. Район был слишком знакомым.

Я оделся в темноте, на ощупь. Автоматизм, доведённый до совершенства. В голове пустота, лишь холодная служебная собранность. Навязчивый образ Ермоловой пулей вылетел из головы, словно неприятный сон.

Машина быстро домчала меня по спящему городу. Я прибыл по адресу. Роскошный особняк, больше похожий на дворец, освещённый теперь мигалками машин.

Мимо меня, завывая сиреной, пронеслась скорая.

Я вошёл внутрь, предъявив удостоверение. В холле, отделанном дорогим мрамором и золотом, царил привычный для таких мест хаос: суетящиеся криминалисты в белых комбинезонах, оперативники, сбившиеся в кучки, гул приглушённых голосов. На автомате я просканировал помещение, анализируя обстановку, и тут мой взгляд, скользнув по комнате, намертво зацепился за диван в гостиной.

Я выхватил взглядом её.

Женю.

Сидела, сгорбившись, на бархатном диване, вся в крови. Абсолютно вся.

Тёмные, почти чёрные в этом свете, липкие пятна запекались на её когда-то белом шелковом халате, размазались по её рукам, бледным как мрамор, запачкали её щёки и шею. Её пальцы, длинные и ухоженные, теперь перемазанные ужасающим алым, беспомощно лежали на коленях. И на её тонких, хрупких, почти детских запястьях поблёскивали стальные, бездушные наручники. Контраст был шокирующим – изнеженная роскошь и грубое железо, красота и кровь.

Девчонка не плакала. Не истерила. Она сидела неподвижно, словно неживая, и смотрела прямо перед собой в никуда, стеклянным, пустым взглядом, в котором не осталось ни капли её привычной наглости, ни злобы, ни даже страха. Только шок. Глубокий, всепоглощающий, животный ужас, который выжигает изнутри все остальные эмоции.

И в этот миг во мне что-то переломилось. Вся моя ярость, всё раздражение, вся та грязная, порочная игра, что была между нами, всё это разом испарилось. Осталось лишь одно – леденящее душу осознание того, что эта девочка, эта испорченная, невыносимая дура, попала в настоящую, взрослую мясорубку. И её жизнь, какой бы фальшивой она ни была, только что закончилась.

Мне что-то говорил подошедший оперативник, кто-то звал меня, привлекая внимание к деталям на месте преступления, но я словно оглох. Все звуки слились в отдалённый гул. Всё моё внимание, всё моё существо было приковано к этой застывшей, окровавленной фигуре на диване.

Я подошёл ближе, и наши взгляды встретились. В её пустых глазах ничего не отразилось. Она была как манекен, как кукла, которую кто-то жестоко измазал в краске.

И тихо, так, чтобы слышала только она, я прошептал:

– Что ты наделала, дура…

Но вопрос повис в воздухе. Потому что я и сам не был уверен, обращался ли я к ней. Или к самому себе.