Глава 2

Лидия

Я помню тот вечер в Питере так отчетливо, будто это было вчера, хотя с тех пор прошло три года, и за эти три года я успела забыть вкус нормального кофе, вид из окна на Невский и то, как пахнет дождь, настоящий питерский дождь, а не эти магические осадки, которые здесь выпадают, когда какая-нибудь сильная женщина не справляется со своей магией и прорывает энергетические слои где-то над городом, и тогда с неба сыплется что-то, отчего лучше прятаться под крышу, если не хочешь покрыться светящейся сыпью и провести неделю в магическом лазарете.

Тот вечер был обычным, до отвращения обычным, настолько обычным, что я даже не запомнила число, хотя должна была бы выжечь его в памяти каленым железом, потому что именно в этот обычный вечер моя обычная жизнь кончилась, и началась жизнь, которую я никогда не планировала и уж точно не заказывала.

Я работала. Я всегда работала. Реставрация - это не та профессия, где можно позволить себе лениться, особенно если ты хочешь есть не только доширак, но иногда и нормальную еду, и особенно если ты хочешь когда-нибудь перестать снимать комнату и въехать в свою собственную квартиру, пусть маленькую, но свою. В тот вечер я работала над портретом восемнадцатого века - очередной бездарный купец с пустым лицом и толстыми пальцами, увешанными перстнями, которых на самом деле у него никогда не было, потому что художник польстил заказчику, пририсовав ему те перстни, которых тот не носил, но очень хотел бы носить, чтобы все видели, какой он богатый и важный.

За окном шел дождь. Мелкий, противный, питерский дождь, который моросит часами, не переставая, и от которого сырость пробирается во все щели, в одежду, в кости, в душу. Я сидела в мастерской, под люминесцентной лампой, которая давала ровный белый свет, необходимый для работы, и скребла маленьким скальпелем старый лак, слой за слоем, миллиметр за миллиметром, возвращая краске жизнь, которой у нее уже не было двести лет.

Я думала о том, что надо бы позвонить маме. Она в последнее время часто спрашивала, не встретила ли я кого-нибудь, не пора ли уже родить ей внуков, не надоело ли мне возиться с этими старыми тряпками и досками. Я отнекивалась, говорила, что еще успею, что сначала надо встать на ноги, что двадцать восемь лет - это не возраст, что в Европе в сорок рожают и ничего. Мы обе знали, что я вру. Что не встречу. Не потому что не могу, а потому что не хочу так, как надо, как принято, как мама хочет. Потому что все мужики, которых я встречала, были или придурками, или женатыми, или просто не стоило тратить на них время, которого у меня и так в обрез.

Я скребла лак и думала о маме, и о мужиках, и о том, что надо бы купить хлеба на завтра, потому что утром магазины еще закрыты, а без тоста кофе - не кофе. И вдруг воздух стал густым. Я не знаю, как это объяснить человеку, который никогда не испытывал ничего подобного. Представьте, что вы дышите не воздухом, а сиропом. Густым, сладким, липким, который заполняет легкие не кислородом, а чем-то другим, тяжелым, отчего кружится голова и хочется закрыть глаза и провалиться в сон. Я закашлялась, отбросила скальпель, вскочила со стула, и в этот момент краска на портрете - та самая краска, которой двести лет, которая высохла, растрескалась, превратилась в корку, которую я отскребала часами, - эта краска начала плавиться.

Она текла по холсту, как живая, как расплавленный металл, как лава, и цвета смешивались в дикую, невозможную гамму, и в центре этого месива образовалась воронка, золотая, слепящая, которая росла, разворачивалась, затягивала в себя свет, воздух, меня.

Я хотела закричать. Я открыла рот. И воронка засосала меня вместе с криком, вместе со страхом, вместе с мыслью о том, что хлеб я так и не купила.

Сознание вернулось рывками. Сначала - звук. Чей-то голос, высокий, женский, читающий что-то на непонятном языке. Слова перекатывались во рту говорящей, как камешки, гортанные, резкие, чужие. Потом - свет. Яркий, режущий глаза, пробивающийся сквозь веки алым. Я зажмурилась сильнее, но свет не уходил, он проникал сквозь кожу, сквозь мозг. Потом - боль. Голова раскалывалась так, будто по ней прошлись отбойным молотком. Тело не слушалось, было чужим, тяжелым, неподъемным. Я попыталась пошевелить пальцами - не вышло. Попыталась открыть глаза - получилось с третьей попытки, и тут же я пожалела об этом, потому то, что я увидела, не поддавалось никакой логике.

Надо мной стояли люди. Много людей, в тяжелых мантиях, с капюшонами, надвинутыми на лица. Они окружали каменное ложе, на котором я лежала, и смотрели на меня с таким благоговением, с таким трепетом, что мне стало не по себе. В руках у них были свечи - восковые, с живым пламенем, и это пламя отбрасывало тени на стены какого-то помещения, очень древнего, с каменными сводами и фресками, на которых были изображены эльфы.

Я узнала их сразу, хотя никогда в жизни не видела эльфов вживую. Длинные золотые волосы, фиолетовые глаза, острые уши, изящные фигуры - они смотрели со стен, с потолка, с алтаря, на котором я лежала, и в их глазах застыла такая тоска, такая боль, что у меня защемило сердце.

- Призванная Мастерица очнулась, - произнесла женщина, стоявшая ближе всех. Она сдвинула капюшон, и я увидела лицо - красивое, властное, с тяжелыми веками и тонкими губами. - Приветствуем тебя в Эйрионе.

Я попыталась заговорить, но горло перехватило спазмом. Я закашлялась, села на этом проклятом камне, и только тогда заметила, что я голая. Совершенно голая, в чем мать родила, и на мне нет ни одного клочка одежды, а вокруг стоят незнакомые люди и смотрят на меня с этим их дурацким благоговением.

- Где моя одежда? - прохрипела я. - Кто вы? Где я?

- Ты в святилище Перехода, - ответила женщина. - Ты была призвана из другого мира, чтобы спасти нас. Ты - Мастерица, та, что умеет возвращать жизнь мертвым вещам. Та, что нужна нам.

Я слушала ее и думала, что это сон. Просто сон, просто кошмар, просто я переработала, перепила кофе, и сейчас проснусь в своей мастерской, под люминесцентной лампой, и буду дальше скрести лак с этого дурацкого портрета. Я не проснулась.

- Дайте мне одежду, - повторила я. - И объясните все по порядку. С самого начала. И если это розыгрыш, клянусь, я найду способ подать на вас в суд.

Они не поняли про суд, но одежду дали. Длинное платье из грубой шерсти, которое кололось и натирало кожу, но лучше колючая шерсть, чем быть голой перед толпой незнакомцев.

Потом был долгий разговор. Настолько долгий, что я переслушала кучу информации, половину не поняла, четверть не запомнила, а оставшуюся четверть приняла к сведению.

Эйрион. Мир, где правят женщины. Где магия течет в крови, передаваясь по материнской линии. Где когда-то жили эльфы - могучая раса, бессмертная, прекрасная, владеющая тайнами, которые людям и не снились. Где люди и эльфы воевали сотни лет, пока люди не победили.

Не магией победили - их магия всегда была слабее эльфийской. Не числом - эльфов было меньше, но каждый стоил десятка людей. Люди победили хитростью, подлостью, предательством. Они отравили источники силы, убили детей, сожгли леса. Они заставили эльфов сдаться, а когда те сдались, надели на них ошейники, блокирующие магию, и превратили в рабов.

Теперь эльфы - мужчины, только мужчины, потому что женщины-эльфы были убиты практически все до одной во время войны. Эльфы мужчины живут в человеческих домах, служат человеческим женщинам, ублажают их, отдают им свою силу через близость, через прикосновения, через постель. Это называется "связь". Чем чаще женщина пользуется эльфом, чем глубже их контакт, тем сильнее становится женщина. А эльф... ну, эльф просто существует. И ждет смерти. Потому что бессмертные, они не могут умереть сами, но их можно убить, и многие женщины убивают своих эльфов, когда те надоедают, или когда нужна большая магическая вспышка для какого-нибудь ритуала. Я слушала это и чувствовала, как внутри меня поднимается тошнота.

- Я не хочу здесь оставаться, - сказала я, когда рассказчица замолчала. - Отправьте меня обратно. Я не просила меня призывать. Я не хочу быть вашей Мастерицей. Я реставратор, я работаю с красками, с деревом, с камнем, я не умею воевать, не умею колдовать, не умею пользоваться рабами. Отправьте меня домой.

Женщина посмотрела на меня с сожалением.

- Обратного пути нет. Переход открывается раз в тысячу лет, и только в одну сторону. Ты здесь навсегда. Ты можешь выбрать - стать инструментом в руках императрицы, выполнять ее приказы, восстанавливать артефакты для ее армии, жить во дворце под постоянным присмотром. Или ты можешь попытаться выжить самостоятельно. У тебя есть дар - редкий дар, нужный дар. Ты можешь зарабатывать реставрацией, как делала в своем мире. Но для этого тебе нужна защита. Потому что здесь, если у тебя нет защиты, тебя сожрут в первый же день.

Я выбрала второе. Конечно, я выбрала второе. Я не собиралась становиться чьим-то инструментом, чьей-то собственностью. Я лучше буду сама по себе, даже если это значит рисковать, даже если это значит бороться за каждый кусок хлеба.

Мне дали минимальные средства на первое время, документы, подтверждающие происхождение от какого-то древнего, но обедневшего рода, и отправили в столицу. В город, где правили сильнейшие женщины мира, где за каждым углом тебя подстерегала опасность, и где единственным товаром, который ценился выше золота, были эльфы.

Три года. Три года я выживала. Работала день и ночь, восстанавливала старые картины, древние артефакты, порванные свитки. Ко мне приходили женщины - богатые, властные, с холодными глазами и длинными пальцами, унизанными кольцами. Они приносили мне свои сокровища, свои семейные реликвии, свои трофеи. Я возвращала им жизнь, а они платили мне золотом, иногда щедро, иногда скупо, но всегда с таким выражением лица, будто делали мне одолжение.

Я научилась торговаться. Я научилась смотреть им в глаза и не отводить взгляд. Я научилась улыбаться, когда хотелось плакать, и молчать, когда хотелось кричать. Я выучила их язык, их обычаи, их законы. Я стала своей в этом чужом, жестоком мире. Но одно я не могла принять никогда. Одно я обходила стороной, делала вид, что этого не существует, прятала голову в песок, как страус. Эльфы.

Я видела их каждый день. На улицах, в сопровождении своих хозяек. В лавках, куда они заходили за покупками. В домах богатых клиенток, где они прислуживали за столом, подавали вино, стояли у стен, безмолвные и прекрасные. Я видела, как женщины касались их, как гладили по волосам, как шептали что-то на ухо, и от этих прикосновений эльфы вздрагивали, но не смели отстраниться. Я видела, как в их фиолетовых глазах гас свет, год за годом, пока не оставалась только пустота.

Я говорила себе, что это не мое дело. Что я здесь чужая. Что у меня нет права лезть в чужие традиции, в чужую культуру, в чужую жизнь. Что если я начну вмешиваться, меня просто убьют, и никто даже не вспомнит, что я существовала.

Я говорила себе это три года. И почти поверила. Почти. Пока не услышала объявление о лоте сорок девять. Пока не встретилась взглядом с фиолетовыми глазами, в которых еще горел огонь, еще жила ненависть, еще теплилась жизнь. И я поняла, что больше не могу прятаться.

Что если я упущу его, если позволю какой-нибудь стерве с холодными глазами купить его и сломать, как сломали тысячи других, я никогда себе этого не прощу. Что я лучше потрачу все свои сбережения, лучше останусь без гроша, чем еще одну ночь буду лежать в своей постели и представлять, как он умирает, медленно и мучительно, в чужих руках.

Тысяча золотых. Половина всего, что я заработала за три года каторжного труда. Но когда я смотрела, как уводят моего эльфа, моего дикого, опасного, прекрасного эльфа, я не жалела ни об одной потраченной монете. Я жалела только о том, что не знаю, что делать дальше.

Как обращаться с рабом, который ненавидит тебя всей душой? Как спасти того, кто не хочет, чтобы его спасали? Как приручить дикого зверя, не превратив в такую же куклу, как те, что стоят в углах богатых домов и смотрят в пол пустыми глазами?

А этот красавчик с сиреневыми глазами и улыбкой как у модели? Зачем мне еще один раб? Что я с ним буду делать? Я не знала ответов. Но я знала одно: я попробую. Я сделаю все, что смогу. Даже если меня убьют в первую же ночь - по крайней мере, я умру, зная, что попыталась. А это, наверное, больше, чем многие могут сказать о своей жизни.

Я вышла из аукционного зала, села в экипаж, назвала адрес своего дома, и всю дорогу смотрела в окно на проплывающие мимо улицы, на прохожих, на эльфов, сопровождающих своих хозяек, и думала о том, что моя жизнь только что изменилась навсегда. И почему-то, вопреки всему страху, вопреки всем рискам, вопреки здравому смыслу, я улыбалась. Потому что впервые за три года я сделала что-то по-настоящему свое. Не потому, что надо выжить. Не потому, что так принято. А потому, что так захотела я. И это чувство стоило тысячи монет.

Экипаж остановился у моего дома. Старого, запущенного, но моего. Я вылезла, расплатилась с возницей и вошла внутрь, чувствуя, как колотится сердце. С минуты на минуту мне привезут их. Моих эльфов. Мое безумие. Я села в кресло в гостиной, сложила руки на коленях и стала ждать. Интересно, они сразу попытается меня убить или сначала осмотрятся?