Глава 5

Анфиса

Тишина. Глухая, давящая тишина, в которой я слышу только бешеный стук собственного сердца. Потом в висках нарастает низкий гул, забивающий все остальные звуки мира.

Он. Игорь.

Не призрак, не наваждение. Стоит в десяти шагах, и его появление — это для меня удар под дых. Воздух вырывают из легких.

Всё тело пронзает леденящее онемение, будто я проваливаюсь в ледяную прорубь. Кончики пальцев в перчатках мгновенно коченеют. В горле встает горячий ком, подпирающий слёзы, которые предательски застилают глаза.

Господи! Только не это! Не сейчас! Мы ведь только начали дышать…

— Мамуль… У меня ручка болит, — слабый всхлип Стеши вырывает меня из ступора. Падаю перед ней на колени, инстинктивно заслоняя дочь собой от взгляда бывшего. Обнимаю, целую в макушку, чувствуя, как мелкая дрожь бежит по моим рукам.

— Всё пройдет, милая, всё хорошо. Сейчас пойдем в номер, — бормочу я, механически отряхивая снег с её рукава. Мои движения резкие, словно деревянные.

Поднимаю глаза и встречаю взгляд Игоря. Бывший смотрит не на меня. Он пристально, с каким-то острым, болезненным интересом разглядывает Стешу.

И мой страх меняет вектор. Он становится тоньше, острее. Это не страх за себя. Это животный, всепоглощающий ужас за неё. Что он видит? Что ищет в её чертах?

Шесть лет назад…

Поздний вечер. Пустой офис пахнет кофе, пылью и тишиной. Я стажёр отдела маркетинга, засыпаю над третьим вариантом макета, положив голову на клавиатуру. От усталости слипаются глаза.

— Плачете над вёрсткой или над бессмысленностью бытия?

Я вздрагиваю. В дверном проёме, опираясь на косяк, стоит Игорь Чернов. Не «босс Игорь Ефимович», не «вице-президент». В этот момент просто Игорь. В пиджаке, наброшенном на плечи, с расстёгнутой на две пуговицы рубашкой. Усталый. Реальный.

— Над… над кернингом, — почти шепчу, краснея.

— Самое страшное, — Чернов мягко усмехается, заходит и ставит передо мной бумажный стаканчик. — Держите. Двойной эспрессо. Яд, но бодрящий.

Осторожно беру стаканчик.

— Спасибо. Вы… всегда так поздно работаете? — робко уточняю.

— Когда есть дедлайны. А у меня они вечные, — Игорь садится на угол соседнего стола, небрежно, нарушая субординацию. Близко. Я чувствую лёгкий, дорогой запах его одеколона и усталости. — Ваш макет… он не дышит. Слишком много страха.

— Страха? — переспрашиваю я, хлопая ресницами.

— Страха ошибиться. Видно, что вы стараетесь не накосячить, а не сделать гениально. Уберите половину. Оставьте суть. Иногда пустота — самый громкий крик.

Он говорит не как начальник, а как тот, кто сам через это прошёл. Мы спорим о шрифтах, композиции, о том, что цепляет взгляд. Игорь хрипло смеётся, когда я, распалившись, начинаю жестикулировать и чуть не опрокидываю его кофе.

— Осторожно! Это моя вторая кровь!

— Простите! — чувствую себя дурочкой, но босс просто отмахивается, и в его глазах плещется искреннее веселье.

Час летит незаметно. Офисный полумрак, очерчивающий его профиль. Пропасть между нами… Игорь в дорогом костюме, я в платье из масс-маркета… в этот момент исчезает.

Остаются только два человека, увлечённые одним делом. Чернов рассказывает про свой первый провальный проект, как его тогда чуть не уволили. Он уязвим.

И я влюбляюсь. Не в принца на лимузине, а в этого умного, усталого мужчину, но с огнём в глазах, когда он говорит о том, во что верит.

— Знаешь, Анфиса, — говорит он тихо, уже ближе к ночи. — Ты слишком талантлива, чтобы просто бояться. Дай себе право на дерзость.

И я даю это право. Себе. И ему.

Настоящее время…

— Прости меня, пожалуйста. Я больше не буду.

Тихий, виноватый голосок возвращает меня из прошлого в ледяное настоящее.

Это его мальчик. Олег. Он подошёл вплотную к Стеше и смотрит на неё большими, раскаявшимися глазами.

Моя девочка перестаёт хныкать. Она смотрит на него, потом на его протянутую руку, и медленно, будто нехотя, кивает. Её маленькая ладошка ложится в его. Что-то щемящее и нелепое сжимает мне сердце. Брат. Это же твой брат. И вы… держитесь за руки.

— Руку нужно осмотреть, — раздается суровый голос. Игорь подходит. В его тоне нет прежней, привычной мне твёрдости. Есть усталость. И всё тот же цепкий аналитический взгляд, который сейчас прикован к лицу моей дочери. Нашей дочери…

Чернов всматривается, ищет, сравнивает. И мне хочется закричать от несправедливости и страха.

— Спасибо, не стоит! — я почти в панике. Резко поднимаю Стешу, прижимаю к себе, чувствуя, как малышка вся напряглась от неожиданности. — Всё в порядке! Мы сами!

Больше не смотрю на бывшего. Разворачиваюсь и почти бегу обратно к светящемуся фасаду отеля, чувствуя, как спина горит от взгляда Игоря.

Когда мы оказываемся в номере, я наконец-то выдыхаю. Тишина. Безопасность. Дрожь, которую я сдерживала, вырывается наружу.

Что делать? Сбежать? Упаковать чемоданы этой же ночью и исчезнуть, как тогда? Нет. Я больше не та юная, испуганная девочка, которую можно сломать. У меня есть она.

— Мы остаемся, — шепчу в тишину люкса. — Но мы будем держаться подальше. Ради моего душевного покоя. Ради неё.

— Мамочка, — Стеша пристраивается рядом, уткнувшись носом мне в шею. — А почему тот дядя… он смотрел на нас так грустно?

Ее вопрос бьет в больное место. Я не могу вымолвить ни слова. Просто трясу головой, прижимая доченьку к себе так сильно, будто хочу вобрать в себя всю её боль.

На её тонкой ручке уже проступает лиловый синяк. Я веду Стешу в ванную, мою, аккуратно мажу кремом. Она не плачет. Смотрит на меня большими, понимающими глазами, которые видят гораздо больше, чем я хочу.

— Он тебя обидел, да? В прошлом? Как дядя Гриша? — тихо спрашивает она.

— Да, — честно отвечаю я. — Очень давно и очень сильно. Но теперь всё будет хорошо.

Я укладываю Стефанию в огромную кровать, она кутается в одеяло и крепко обнимает своего плюшевого оленя. Засыпает почти мгновенно, вымотанная слезами и впечатлениями.

Я сижу рядом в темноте. Смотрю на спящее личико дочери. На длинные ресницы, на рассыпанные по подушке огненные пряди, на ту самую родинку на ее ключице… такую же, как у него…

Меня накрывает тихая и безнадёжная волна боли. Это не просто старая обида, а осознание, что прошлое не умерло.

Оно где-то здесь, в нашем отеле отеля. У него есть сын, который мог бы стать ей другом.

А у неё есть отец, о котором она просила бога. И я стою посреди этого разбитого зеркала наших жизней, не зная, с чего начать собирать ее осколки…