Глава 9.6
– В каком смысле – изменилась?
Он ответил мне все тем же спокойным тоном, который совершенно не вязался с напряженностью его взгляда.
– Ты сознательно оторвалась от социума.
Похоже, мы как-то незаметно для меня перешли к более сложной части. Мог бы и предупредить. Эта фраза напомнила мне разговоры с Алешей Молчуном: все слова по отдельности понятны, а в кучку никак не складываются.
– Чего-чего я сделала?
– Теперь ты видишь, что я имел в виду? – Он вздохнул. – Сложность твоего вопроса заключается в том, что ответ может оказаться совсем не коротким.
– Вот и отлично; ты же знаешь, я люблю слушать.
– Хорошо. – Он немного помолчал. – Почему люди живут в обществе?
– Потому что они – люди; потому что им нужно общение с себе подобными. Это, кстати – однокоренные слова.
– Правильно. Но ведь люди – разные; и кто-то дня не может прожить без пресловутого общения, другой – делает это время от времени, а третий – и вовсе прекрасно без него обходится. Вот и получается, что общество строится на потребностях тех, кто не может оставаться один, кому страшно в одиночестве. Тоже кстати, однокоренные слова. Но нужно оно не всем, и не все в него вписываются.
– И ты хочешь сказать, что к таким асоциальным элементам, как я, и приставляют ангела-хранителя – поскольку они не могут рассчитывать на защиту собратьев?
– Не ко всем. Преступники – тоже асоциальны, но их мы не охраняем, поскольку их действия – это, скорее, животный акт, даже если они продуманы. Я же сказал, что ты осознанно вышла из социума. Три года назад – по каким-то, неизвестным мне, причинам – ты решила не следовать больше общепринятым схемам и моделям, ты решила руководствоваться в своей жизни только своим пониманием правильности и неправильности.
С ума сойти. Три года назад, после разрыва с Юрой, меня до такой степени все заклевали, что я действительно решила больше не слушать ничьих советов и поучений, поскольку поняла, что жить, как все, у меня все равно не получается. И что бы вы подумали? Ко мне тут же ангела-хранителя приставили! Правильно, строптивых нужно укрощать исподволь, незаметно.
Он, похоже, решил дать мне время прийти в себя. Но ненадолго.
– А такое решение является одним из первых признаков последней жизни.
Я судорожно сглотнула. Может, мне попросить водителя ехать чуть помедленнее? Все это нужно, как парашют, в голове укладывать – мне же времени от аэропорта до дома может не хватить!
Он вдруг усмехнулся и хитро прищурился.
– Как ты относишься к мысли о том, что человек – возможно – живет не один раз?
Ну, конечно, не один раз, если мы только что о последней жизни говорили! Первая часть звучит неплохо, а вот вторая мне определенно не нравится.
– Очень положительно отношусь, – осторожно буркнула я.
– В самом деле? – Он качнул головой, словно удивляясь такому ответу. – А как ты относишься к тому, чтобы не один раз оканчивать школу?
– От начала и до конца? – На всякий случай переспросила я.
– Разумеется. Но только представь себе, что после каждого цикла обучения в голове у тебя остается процентов десять пройденного материала. Поэтому, чтобы получить полное образование, тебе нужно повторить этот цикл пять, десять, может, даже пятнадцать раз.
Я попробовала представить себе «Пятый, десятый, нет, пятнадцатый раз – в первый класс».
– Ужас, – содрогнулась я.
– Тогда почему тебе нравится идея о повторяемости жизни?
– Ну, это же – совсем другое дело!
– Почему другое? В течение жизни человек учится – не только в школе или университете, а просто жизни учится: пониманию, терпимости, умению анализировать и делать выводы. Вы же сами говорите, что мудрость приходит с годами. А ко всем ли она приходит в зрелом возрасте?
Ох, не ко всем, подумала я. У некоторых – наоборот, с возрастом мизантропия развивается: «В наше время небо было голубее, а сахар – слаще». У нас для таких случаев, правда, другая поговорка есть: К старикам нужно относиться, как к детям – снисходительно.
– Вот потому и нужно человеку не одну жизнь прожить, – продолжил он, – чтобы научиться всему, что может дать ему пребывание на земле.
– А сколько их всего, жизней-то?
– У каждого – по-своему; от пяти до пятнадцати.
– И у каждого есть последняя жизнь? – тихо спросила я.
– У каждого, – так же тихо ответил он.
Я замолчала. Как-то печально мне стало. Последняя жизнь. И больше ничего этого у меня уже не будет? Я глянула за окно. Мимо проносились голые еще деревья, уже пробивающаяся на обочине трассы трава, далеко отстоящие друг от друга домики, другие машины... И только высоко над головой, в неподвижном небе застыло несколько пушистых, белоснежных облачков, и солнце зависло над горизонтом. Им-то что до наших терзаний?
С другой стороны, большинство людей живет в твердой уверенности, что ни один день их жизни никогда больше не повторится. И ничего. Каждый раз завтрашнего дня ждут, хоть и приближает он их к неизменному концу. И в депрессию никто не впадает, и руки не опускаются: все равно, мол, помирать, так чего надрываться? Может, сидит где-то в самой глубине нашего подсознания уверенность в том, что есть у нас еще пара-тройка запасных попыток?
– А после последней жизни – что? – Еле выговорила.
Он молчал до тех пор, пока я не повернула к нему голову. Он внимательно всмотрелся мне в лицо, и, судя по всему, то, что он увидел, ему не понравилось.
– Татьяна, я обязательно отвечу на этот вопрос. И на все другие. Я обещаю. Но только – завтра. На сегодня тебе, по-моему, уже хватит новостей. И потом – смотри, мы уже к городу подъезжаем. Давай, лучше подумаем, что мы завтра делать будем. У нас ведь выходной, честно заработанный.
Ох, что-то не хочется мне сейчас про завтра думать – и о том, к чему оно меня приблизит.
– Вот завтра и подумаем. Не хочу я никакие планы строить.
– А может, погуляем? Ты никому не говорила, что тебе на работу идти не нужно? А то еще нагрянут...
– Погуляем? Не знаю. Я бы лучше дома посидела...
– Ты всю зиму дома сидела. И я с тобой. Сколько можно? И потом – кто уговаривал Франсуа, что свежий воздух полезен для здоровья?
Вот так, пререкаясь о здоровом образе жизни, мы и подъехали к моему дому. Уже совсем стемнело. Я глянула на часы. Ого. Полдевятого. Какой длинный был день.
Выходя из такси, я даже по сторонам не оглянулась – у меня голова звенела от всех этих открытий. Но он, открыв передо мной дверь подъезда, тихо пробормотал: – Я в лифте исчезну.
Да плевать мне на то, что соседи подумают! Я вскинула подбородок, он – бровь. Ладно-ладно, пусть делает, что хочет. Это же – на пару минут.
Открыв ключом дверь квартиры, я ступила через порог и остановилась. Теперь моя очередь дверь для него придерживать. Ну, вошел уже или нет? Хоть бы знак какой-нибудь подал! Дверь вдруг вырвалась из моей руки и тихо захлопнулась. Он тут же очутился рядом, разведя руки и направляясь мне за спину.
– Давай, плащ помогу снять.
– Подожди. – Первым делом я сбросила с ног туфли и застонала от облегчения. – Ненавижу каблуки!
Он снял с меня плащ и пошел с ним к вешалке. Ты смотри! А ведь действительно куртки на нем уже нет! И кроссовок тоже. А ну, а ну, поглядим, что он сейчас делать будет...
Он повесил мой плащ, нащупал, не глядя, ногой запасные мужские тапочки под вешалкой и повернулся ко мне, открыв рот, чтобы сказать что-то. И – увидев, куда направлен мой взгляд – тут же закрыл его.
– А почему именно эти? – спросила я с любопытством.
Он замялся.
– Ты прости, конечно, что я без спроса, но ты ими редко пользуешься... В доме, собственно говоря, обувь мне не нужна, поэтому она на мне и не появляется, но у тебя такой сквозняк по полу гуляет...
Я расхохоталась. За один сегодняшний день я испытала больше сильных эмоций, чем – как минимум – за год. Если ему однажды все-таки придется уйти... Вот это уже не смешно.
