Глава 7.1
На него я больше смотреть не стала. Тоже мне, ангел! Ни лица херувимского, ни кудряшек золотистых, в глазах – паника, сам весь сжался, словно бить его сейчас будут... А может, он потому и такой невзрачный, что это я его придумала? Я ведь и сама-то в жизни – не поймешь кто; вот и ангел у меня получился серый, как мышка.
– Татьяна, я тебе не кажусь, – опять повторил он, чуть более настойчиво.
Я подняла на него глаза. Так и есть – мышь серая; вот только взгляд меня словно крючком зацепил – не оторвешься. Он уже чуть поменял позу: все так же за подоконник держится, но туловищем в мою сторону развернулся. Ему же там неудобно. Ноги вон уже, наверно, затекли.
– Слушай, чего ты там столбом маячишь? Сел бы, что ли.
– Я ... боюсь, – неуверенно проговорил он.
– Боишься? – Ну конечно, это же – мой ангел: он – не только серая, он еще – и пугливая мышь!
– Я боюсь опять потерять видимость. – Взгляд его сделался еще более сосредоточенным; он словно внутренне боролся с чем-то.
– Потерять видимость? – саркастически спросила я. Меня уже начало забавлять это перетягивание каната с моим собственным воображением. – Если ты – ангел, ты ведь сам должен решать, когда тебе являться миру, а когда – нет. – Вот так ему, сейчас я его логикой задавлю.
Он вздохнул.
– Татьяна, я перехожу из видимого состояния в невидимое – и наоборот – по мере надобности, а не по собственному желанию. На улице, например, и особенно в транспорте, мне разумнее оставаться видимым, чтобы люди не удивлялись, наталкиваясь на некую невидимую преграду. Но там, где ты не можешь не обратить на меня внимания... Как бы ты отреагировала, если бы я – дома или на работе – постоянно попадался тебе на глаза?
Ну это – простой вопрос: я бы уже давно стала экспертом в плетении корзинок. И тут до меня дошло одно слово в его вопросе.
– Минуточку, что значит «постоянно»? Ты хочешь сказать, что уже три года постоянно находишься в моем доме?! Без моего ведома?!
Его терпеливый голос звучал странным диссонансом по сравнению с напряженным взглядом. Он словно прописные истины объяснял вертлявому младенцу, которого нужно глазами к месту пригвоздить.
– Я три года находился рядом с тобой – не только дома, но и на работе, на улице, на встречах с друзьями; я был везде, где была ты.
Я хотела было возмутиться непрошенному вторжению в мою жизнь, но – опять – что-то в его словах царапнуло меня. Я строго-настрого запретила себе даже задумываться над тем, что же это было (нечего подыгрывать разгулявшейся фантазии), и решила вернуться к здравому сарказму.
– Значит, ты провел три года рядом со мной, оставаясь невидимкой? Интересно, зачем? За среднестатистической единицей человечества наблюдал? Материалы для ангельской кандидатской собирал? Чтобы в архангелы тебя перевели? – С каждой фразой я все больше раздражалась. Замечательно: мало того, что для всех друзей и знакомых я – губка, впитывающая в себя избыток их чувств и эмоций; так теперь еще и к ангелам в подопытные кролики попала. – Кстати, если ты невидимым по мере надобности становишься, то, может – в крайнем случае – и испариться можешь? Когда сбор информации будет закончен?
Он все так же пристально всматривался в меня, вслушивался в каждое мое слово, словно искал в них нечто особенное. К концу моей тирады он вздрогнул, и лицо его – на крохотную долю секунды – опять болезненно исказилось. Затем он закрыл на мгновенье глаза, тряхнул головой, словно соглашаясь с чем-то, и заговорил еще тише.
– Татьяна, я был твоим ангелом-хранителем. Я должен был находиться рядом с тобой. Не для того, чтобы просто наблюдать за тобой – для того, чтобы попытаться помочь тебе, когда это было нужно. – Он вновь закрыл глаза, сделал глубокий вдох и продолжил: – Что же до твоего последнего вопроса, то да: я могу – как ты сказала – испариться. Собственно говоря, именно это я и должен сейчас сделать.
Я растерялась. Это что еще за новости? Только я рассвирепела как следует, а он – уходить? Мало того, что этот плод моего воображения идеи какие-то ненормальные мне подбрасывает, ответы дает непредсказуемые, с толку меня сбивающие, так он еще и объясниться до конца не желает, сбежать норовит в самый ответственный момент? Нет уж, дудки. Если я тебя придумала, то уж будь любезен соответствовать моим внутренним, глубоко скрытым даже от меня, желаниям. Испариться он должен! А почему именно сейчас?
– Я что-то ничего не понимаю. Ты говоришь, что появился три года назад. Чтобы меня охранять. От кого? Или от чего? И почему три года назад? Ангел-хранитель ведь у каждого с рождения имеется. И почему сейчас ты должен исчезнуть? Меня что, уже охранять не надо? Сама справлюсь – или бесполезно?
На лице его мелькнула тень улыбки – на лице, но не в глазах. Отлично, он еще и смеется надо мной! Вот только пусть попробует сейчас взять и исчезнуть! Я тогда... Я тогда точно с ума сойду: всю жизнь буду ответы на эти вопросы воображать.
– Татьяна, ангел-хранитель – это не телохранитель. Он не может уберечь человека от аварии или нападения бандитов. Он не может схватить человека в охапку и выскочить с ним на полном ходу из машины, несущейся навстречу грузовику. Он не может расшвырять во все стороны банду хулиганов. Он не может физически влиять на жизнь своего человека. Он не может даже показываться ему...
– Подожди-подожди-подожди! Ты мне сначала на последний вопрос ответь – остальные подождут. – Конечно, подождут; если он сейчас в дым развеется, он мне вообще ни на один вопрос не ответит. – Почему ты должен исчезнуть? И почему сейчас? И потом, что значит – не может показываться? Почему же я тебя сейчас вижу?
Он вновь улыбнулся, уже намного явственнее.
– На какой мне вопрос сейчас отвечать?
– На первый, – быстро сказала я. – А потом – на остальные.
– Хорошо. – Он нахмурился, но не сердито. Словно слова подбирал. – Ангел-хранитель уходит в трех случаях. Когда человек заканчивает свою последнюю жизнь. Когда человека больше не имеет смысла хранить...
– Какую жизнь заканчивает человек? – не выдержала я. – И почему это его не имеет смысла хранить? Мы вам что – квитанции старые?
– Ты просила меня ответить на твой вопрос, – терпеливо ответил он. И снова замолчал и опустил глаза. Я уже открыла было рот, чтобы еще что-нибудь съязвить, но он продолжил, не поднимая глаз. – И есть еще третий случай – самый тяжелый для ангела-хранителя. Он обязан уйти, если человек попросил его об этом.
Я опять взвилась.
– Замечательно. Нет, это – просто великолепно! Жизнь свою – между прочим, единственную! – я, по-моему, еще не заканчиваю. Просить тебя я ни о чем не могла, поскольку даже не подозревала о твоем существовании. Значит, что? В старые квитанции меня, в макулатуру?
Он ответил, все так же не поднимая глаз и умудрившись как-то съежиться.
– Нет, Татьяна, дело во мне. Мой случай – как раз тот самый, третий. У тебя будет другой ангел-хранитель, более тебе подходящий.
Опять меня не спросили! Все ... абсолютно все ... нет, просто ВСЕ лучше меня знают, что мне нужно! Это что – и в загробной жизни такое будет продолжаться?! Тогда я от нее отказываюсь – категорически отказываюсь. И требую вернуть меня после смерти на землю каким-нибудь валуном придорожным – ему, по крайней мере, все равно, когда его с места на место перекатывают, ногами пиная. Но пока я еще не валун, рот он мне не закроет своим «дело во мне»!
– Ну что ты врешь? Нет, что ты мне-то врешь? Скажи лучше, что надоело тебе со мной возиться, скучно стало! Я спорить не стану. Сама знаю, что жизнь у меня – тоскливая серость: из дому – на работу, с работы – домой, ни приключений, ни развлечений. Так и скажи: понял я, Татьяна Сергеевна – вовремя, слава Богу, понял – что недостойно Ваше поросшее мхом существование ангела-хранителя. И сущность Вашу амебоподобную хранить не от чего и незачем. А то: «Другой у тебя будет, более тебе подходящий»! Ты меня спросил?
К моему полному и совершенному ужасу, я вдруг услышала, что в голосе моем зазвенели слезы. Ну это уже – последняя стадия унижения! Тебя ангел-хранитель бросает, а ты – в слезы? Да не будет этого!
Но он вдруг поднял голову и пристально посмотрел на меня. Глаза прищурились, брови сошлись на переносице, а рот почему-то приоткрылся... И в глазах что-то вроде нетерпеливого ожидания появилось... Вот не дождешься! Я собрала черты лица в кулак, чтобы не расползлось оно по плечам мокрым тестом, вздернула подбородок и принялась сосредоточенно прихлебывать остывший уже кофе. И пусть катится отсюда ко всем ... собратьям-ангелам!
Тьфу, чуть не поперхнулась! Он вдруг шагнул вперед, нашарил ногой табуретку и сел к столу, положив на него руки. От испуга я чуть отпрянула и автоматически подняла голову. И тут же зацепилась за этот его взгляд-крючок – ну не могу глаза отвести. Сидя, он почему-то уже не казался мне щуплым и невысоким, а прозрачные глаза его почти физически придавили меня к спинке кухонного уголка. Ой, что-то я, по-моему, палку перегнула...
– Чего уставился? – выдавила я из себя. На всякий случай. Пусть не думает, что меня так легко запугать можно.
– Ты... – он опять помолчал, играя желваками, – и затем выпалил одним духом, – представить себе не можешь, сколько раз я хотел спросить тебя о ... обо всем. – Он сделал глубокий вдох, раздул ноздри и продолжил – на этот раз очень медленно и раздельно. – Но вчера – сидя на этом самом месте – где сижу сейчас я – и глядя мне прямо в глаза – ты попросила – чтобы все – все до единого! – оставили тебя в покое.
О, Боже! Значит, визг этот истеричный кто-то все-таки слышал. А я-то обрадовалась, что никого вокруг не было! Это же надо: впервые за столько лет не выдержала, сорвалась – и на тебе, тут же свидетели объявились. Нет, это все же несправедливо! Мало ли что я там в сердцах сказала. Вон судя по звукам, от соседей доносящимся, они каждый второй день верещат, как резаные – и что? И ничего. Вот именно: ничего, и нечего меня в минутную слабость носом тыкать. Мне самой потом неловко стало.
– Ну и что? – спросила я, приняв беззаботный вид.
