Глава 2.2
Она вздрогнула. Моргнула. Оглянулась вокруг. Вернулась в реальность. Ох, что-то не нравится мне ее лицо. Видно, только что о высших ценностях думала – сейчас начнет за справедливость бороться.
– Вы предлагаете мне отнести деньги водителю?
– Если Вам не трудно.
– А вам не трудно самому это сделать?
– Я боюсь Вас случайно толкнуть.
– Попросите передать деньги тех, кто сидит.
Ну все, сейчас начнется. Последующую реакцию собратьев-пассажиров предсказать нетрудно. И что мне делать? Вмешиваться в скандал напрямую я не могу – только масла в огонь подолью. Они вон и так уже все к ней повернулись.
– Парень, давай я передам, если этой два шага сделать трудно.
Интересно, почему людям всегда нужно оскорбление унижением приправить? Почему, совершив нормальный поступок – она же сидит, ей действительно легче деньги эти передать! – нужно обязательно обставить его так, что ты – молодец, а другой – подлец? Так, все, придется вмешиваться, а то у нее вон уже губы дрожат. Сейчас отнесет эти деньги, и будет потом полдня мучиться – думать, что нужно было сказать.
Я молча взял у парня деньги и пошел вперед, к водителю.
– Вот такие-то с утра тебе настроение и перепортят, – донеслось до меня сзади.
Опять не понимаю. Ну ведь все уже, все – конфликт исчерпан. Почему людям нужно сбиться в кучу и доклевать-таки слабого цыпленка до конца? Бросить-таки вслед пару реплик, выплеснуть-таки благородное негодование, заставить-таки всех услышать свой непреклонный голос? Чувство единения у них потом, что ли, возникает: я – с народом, я – как все?
На обратном пути, проходя мимо нее, я услышал сдавленное «Спасибо», но глаз она не подняла. Ну, ладно-ладно, обошлись малой кровью, вон уже подъезжаем.
Выйдя из маршрутки, она встряхнулась, вся подобралась – так, понятно, к выходу на сцену готовится, в роль входит. На лицо надела в меру раздраженно-деловое выражение, походка – такая целеустремленная; значит, настраивается врать про замки или краны. Сейчас точно по лестнице пешком пойдет, на месте ей уже не стоится.
Зайдя в офис, она быстренько шмыгнула на свое место и – зырк-зырк – глазами по сторонам. Ну сейчас-то чего уже напрягаться? Можно подумать, что она сама не знает, что все вокруг уже давно поняли, что ждать от нее безукоризненной дисциплины – это то же самое, что от рыбы ждать соловьиной трели. Ну не умеет она жить по расписанию, так что теперь? Если всех таких работников увольнять, так сначала нужно производящую роботов промышленность развить до невиданных высот. Роботы, кстати, ломаются чаще, чем люди, а чинить их кому? Другим роботам? Бывают, конечно, дни, когда она попадается шефу под горячую руку; но если бы сегодня был такой день, он бы ее уже при входе на ковер вызвал.
Так, уселась, компьютер включила, теперь сводку боевых действий у коллеги принимает. Нет, пожалуй, покручусь я возле нее еще немного, пока она совсем успокоится.
Проще всего мне находиться рядом с ней на улице, но и в офисе тоже неплохо. Места там хватает, просторно, есть куда отступить, чтобы меня с ног не сбили, да и народа там крутится предостаточно. Обычно я устраиваюсь возле кофеварки у входной двери, туда они все подходят не так часто, и уж никогда – большой толпой, но сегодня мне туда еще рановато. Обзор оттуда хороший, но если что случится, пока я до ее стола долавирую, она уже что-то натворит...
Что она делает? Нет, ну что она делает? Зачем, разговаривая с Галей, руки-то на клавиатуру опускать? Она же не умеет говорить, не шевеля руками! Сейчас... Ну все, ткнула-таки пальцем куда-то. На экране появилась абсолютно незнакомая мне картинка – ей, между прочим, тоже, в чем я ни секунды не сомневаюсь. Сейчас начнется.
Она повернулась, наконец, к своему компьютеру, и на лице ее словно слайды замелькали. Деловая озабоченность сменилась настоящей (значит, тоже не знает, что теперь делать). Затем на лице ее вспыхнула было надежда, и она быстро глянула на Галю – надежда схлынула, уступив место отчаянию (ну, конечно, Галя уже своими делами занялась). Отчаяние быстро сменилось смирением, и она неохотно повернула голову в сторону стола в самом дальнем углу (да, дорогая моя, нечего было пальцами размахивать – теперь придется доктора звать). То, что этот стол сегодня пустует, мы увидели одновременно. Черт! Теперь уже не доктор, теперь уже реанимация потребуется!
Лицо ее застыло в маске отчаянной решимости. Когда у Татьяны появляется такое выражение, я чувствую себя так, словно на меня несется табун диких мустангов, и мне нужно остановить его. Стоя на краю обрыва.
Она склонилась над клавиатурой, прищурившись и внимательно разглядывая клавиши. Затем она принялась водить пальцами над верхним рядом, неуверенно дергая ими от одной клавиши к другой. Что она...? Только не это – только не это – только не это! Ну пусть хоть ручку возьмет, записывает, что за чем нажимает. Ей же сейчас не к Гале за помощью, ей же к шефу придется идти с докладом, чтобы Алешу срочно разыскивали! Что же мне делать? Может, ей со стола что-нибудь сбросить? Ну испугается, ну подпрыгнет, но хоть технику ломать перестанет. Может, Галю подтолкнуть, чтобы на нее глянула? Это, конечно, уже за все рамки выходит, но если очень нужно...
В отчаянии я глянул на Галю ... и вот оно – спасительное решение. Главное – отвлечь внимание неистовых мустангов. На столе у Гали исходила парком чашка кофе. Для Татьяны этот запах – словно валерьянка для кота.
Я метнулся к столу со спасительным напитком, занял стратегическую позицию – присел так, чтобы голова моя оказалась на уровне чашки, а чашка – на прямой линии между мной и Татьяной – и подул. Галю тоже, конечно, зацепило, но это – такое дело: мало ли кто дверь открыл, и сквознячком потянуло. Она даже глаз от экрана не отвела.
Татьяну же словно током электрическим ударило. Она резко выпрямилась, голова ее рывком повернулась в сторону божественной амброзии, глаза засветились фанатическим блеском. Слава Богу, она сегодня не завтракала! По-моему, она об этом тоже вспомнила.
Она тут же встала и направилась к кофеварке. Я решил остаться на своем посту у компьютера, на всякий случай, не бегать же за ней туда-сюда! Она сварила кофе, повернулась лицом к комнате, прислонилась к столу и сделала первый глоток. Зажмурилась – нужно было за ней пойти; точно мурлычет сейчас от удовольствия, как кот. Она неторопливо вернулась к своему столу, села и принялась – медленно-медленно, маленькими глоточками – отхлебывать черную жидкость. На лице ее расплылось выражение полного довольства миром; что-то из серии: «Ах, семь бед – один ответ».
Вдруг она вздрогнула, моргнула и – не успел я даже охнуть – нагнувшись, нажала что-то на системном блоке. Уй...
Ты смотри, заработало. Определенно, на магические деяния Алеши она обращает больше внимания, чем я.
И в тот момент я понял, что у меня есть небольшая передышка. Я заработал ее – непосильным трудом! Сегодня еще и полдня не прошло, а я уже весь взмок. С такими темпами меня не то что надолго – меня и до вечера не хватит. Правду говорят, что нужно прислушиваться к поговоркам – они являются плодом человеческого опыта. «Понедельник – день тяжелый». Это я слышал не раз. Не каждый, слава Богу, понедельник, но почему-то, когда на тебя со всех сторон валятся проблемы в любой другой день, это не вызывает такого прилива чувств. Пойду-ка я посижу в уголке. Вон уже бумажками зашуршала, мышью заерзала – до обеда, надеюсь, доживем без катаклизмов.
Дожили. И даже обед пережили. Интересно за ними во время обеда наблюдать. Я уже давно заметил, что у большинства людей настроение, моральный дух, работоспособность – а ведь далеко не все киркой или кузнечным молотом работают – напрямую связаны со степенью наполненности желудка. Споров нет, еда абсолютно необходима для жизнедеятельности организма; в этом смысле организм человеческий химическую фабрику напоминает. Но что же они столько столетий спорят: что, мол, первично – дух или тело? Что же из них может быть первичным, если живут они в обнимку? Разъедини у человека душу с телом, и что получится? Душа – объект эфемерный, ей оболочка нужна, чтобы на земле удержаться, иначе взлетит к высотам, как пар невидимый, да и развеется там. А тело без души рухнет, как дом, из которого главную несущую стену изъяли. Вот так и получается: нашла душа свое тело, устроилась в нем, да и запустила все нужные химические процессы. О чем спорить-то? Точно так же можно спросить: «Кто важнее – дом или хозяева?». Не существует их друг без друга. Дом без хозяев зданием станет, а хозяева ... чего же они тогда хозяева?
Ладно, это я отвлекся. После обеда они все подобрели, глаза загорелись благодушием, умиротворением, чувство единства появилось, и, конечно, терять его не хочется: кто-то и предложил всем вместе в конце недели в кино сходить. Как же важно нужную идею в нужный момент высказать – вот и рождаются тесные, сплоченные коллективы; вот так и достигаются наилучшие результаты с наименьшими потерями энергии на убеждение, ... напомнил я сам себе. Кстати о потерях, что это моя Татьяна занервничала? Она что, с ума сошла? Кто же это пойдет в пятницу, после работы, в кино? Сама ведь еле домой доползает – с одной мыслью: выспаться. Ах, да, ей ведь в субботу к подружке на день рождения идти. Да, не любит она становиться перед выбором, не любит. Ей бы так, чтобы везде поспеть, во всем приятном поучаствовать – или уж пусть за нее судьба решает. За нее и решили. Ничего, Татьяна, посмотрим мы с тобой этот фильм позже, но зато дома, в уютном кресле – так и мне спокойнее будет.
Когда после обеда ее вызвал к себе шеф, я даже обрадовался. О конфликтах в таких разговорах можно не беспокоиться – уважает она его, да и есть за что. Очень умная личность. Все дела в голове держит – и не просто память у него хорошая; из этого невероятного скопища информации постоянно у него идеи интересные рождаются. А дальше еще лучше: ни одна идея в устах его приказом не звучит – он ею перед подчиненным, как морковкой, помахивает, чтобы у этого подчиненного глаза разгорелись, и потом ему нужно всего лишь добавить: «Давай, вот так попробуй». И дает попробовать, ежеминутным контролем глаза загоревшиеся не тушит...
Я сначала даже идти за Татьяной к нему в кабинет не хотел – тесно там так, что мне и приткнуться-то негде – но потом передумал. Нужно послушать, что он там еще придумал; если развивать его идею придется, лучше мне понимать, о чем речь. Я у двери постою: там и слышно все будет, и она – прямо у меня перед глазами. На всякий случай.
Не успел я еще подойти к двери, как услышал: «Франсуа». Ого. Когда он там приезжает? В четверг? Значит, на интенсивную терапию у меня есть два дня. Не густо. Случай уж больно тяжелый. А уезжает когда? В понедельник. Значит, перерыв будет – на выходные; ничего, восстановимся. О, молодец, во вторник выходной отвоевала. Ладно, не в первый раз нам от этого типа отбиваться.
Не могу сказать, что Франсуа Дювер мне нравится, но почему он ее в такую депрессию вгоняет – это выше моего понимания. Встречались мы с ним одновременно – я при всех разговорах, конечно, присутствовал, иногда даже рядом с ней становился, чтобы за ним понаблюдать, вряд ли пропустил что-то за спиной. Не понимаю. Мне он напоминает муляж: гамбургер такой на магните, который на холодильник крепят. Глянешь на него – слюнки текут: яркий, сочный, аппетитный... А прикоснешься – пластмасса пластмассой. Ведет он себя безукоризненно: вежливый, улыбчивый, галантный, да и дело свое знает, время рабочее на пустую болтовню не слишком тратит. Чего же она так злится? Ладно, в четверг еще раз присмотрюсь.
