Глава 4.5
Вернулся Анатолий действительно через час и не один. Вот еще раз спасибо тебе, Мариночка, за то, что ты тогда и доктора этого нашла, и лекарство к приезду Анатолия уже купила, чтобы он время не тратил на его поиски! Доктор мне очень понравился: высокий, худощавый, волосы аккуратно подстрижены, очки почти без оправы – ну, ни дать ни взять, настоящий земский доктор! И манеры такие спокойные, голос негромкий, ненавязчивый – сразу видно, что не красоваться человек приехал собой и своими знаниями, а больному помочь. У него даже имя располагающим оказалось!
– Ипполит Александрович, – представился он, протянув мне руку, и прошел к кровати, на которой лежал Игорек.
А Таня даже в такой момент без фокусов своих не обошлась. Уставилась на него подозрительно, коротко поздоровалась, перевела взгляд на Анатолия – тот успокаивающе кивнул ей – и тут же присела на другую сторону кровати, рядом с Игорем, словно для того чтобы в любую секунду выхватить его из рук врача. Тот даже взглядом не ответил ей на такую грубость, а принялся выслушивать Игорька. Долго он его слушал, внимательно, даже глаза временами прикрывая и замирая в сосредоточенности. Наконец, он отложил стетоскоп, с явным облегчением вздохнул и с легкой улыбкой глянул на Таню, а потом и на меня.
– Ну что ж, особых причин тревожиться нет, – негромко, чтобы не беспокоить Игорька, проговорил он. – Лекарство, которое вам прописали, вполне подходит, но я бы существенно уменьшил дозу – я, знаете ли, не сторонник увлечения химическими препаратами.
Я с готовностью закивала. Таня, поджав губы, внимательно следила за каждым его словом, словно на противоречии каком-то поймать его хотела.
– Сейчас, в остром периоде, – продолжал тем временем он, – пусть, разумеется, примет его, и завтра еще три раза. А затем я рекомендую вам перейти на общеукрепляющие средства – рецепт я Анатолию оставлю – не стоит со столь раннего возраста ослаблять иммунитет ребенка.
Он пробыл у нас еще почти час, пока не убедился, что принятое лекарство подействовало – жар у Игорька явно спал, он вспотел и наконец-то по-настоящему заснул. Только после этого Ипполит Александрович уехал – Анатолий отвез его в город, сказав, что по дороге купит все, что тот порекомендовал.
Хочу сейчас еще раз его поблагодарить – тогда-то на радостях я все слова растеряла. Может, ты, Мариночка, ему как-то передашь, а если нет – так доброе слово так или иначе все равно до человека дойдет. Редко мне такие душевные люди встречались, от Бога он врач – понимает, что больного не только лекарствами, но и тоном, и взглядом лечить нужно, и общим настроем на одно только лучшее.
Я и Тане так сказала, когда мы вдвоем с Игорьком остались. И попеняла ей, что если уж согласился доктор ночью за город ехать, чтобы ее собственному ребенку помочь, то она могла бы хоть о вежливости, если уж не о признательности, вспомнить.
– Мам, отстань, – нагрубила она и мне, не поднимая глаз от уже не столь раскрасневшегося личика Игорька. – Посмотрим еще, как это общеукрепляющее лечение подействует.
А вот мне слова Ипполита Александровича крепко в душу запали. Я ведь и сама уже давненько к понятию о гармонии приобщилась, открыла вдруг для себя, что не только в здоровом теле – здоровый дух, но и физическое самочувствие в значительной степени и уверенностью в себе, и душевным спокойствием определяется.
И вот со следующей недели… На те выходные Таня с Анатолием никуда, конечно, Игорька забирать не стали – так и не отходили от него ни на шаг, хотя уже к вечеру в субботу было видно, что он явно на поправку пошел. Так вот – со следующей недели взялись мы с Игорьком за упражнения: по правильному дыханию, по расслаблению мышц, по раскрепощению сознания от всяких тревог и волнений. Я показала ему, как нужно сидеть, как спинку держать, как дышать – не грудью, а животом, как закрывать глаза и представлять себя… да хоть бабочкой, порхающей под потолком…
Особенно ему последнее понравилось – он потом частенько и в другое время вдруг заглядывался в какой-нибудь угол, склоняя голову то к одному, то к другому плечу, затем подходил к нему, садился на пол и закрывал глаза с выражением радостного ожидания на лице. Но самому долго сосредотачиваться у него, похоже, еще не получалось – через какое-то время у него обиженно надувались губы, и он вставал и уходил к своим игрушкам.
Тане я об этих упражнениях не стала говорить – вспомнила вовремя, как она скептически посмеивалась, когда я сама ими только заниматься начала. И сколько я ей потом ни рассказывала, насколько глубже и полноценнее они помогают почувствовать жизнь и весь окружающий мир – когда это она мне на слово верила?
На новогодние каникулы Игорек на целую неделю уехал с родителями в город, и нам с Сергеем Ивановичем взгрустнулось – каким-то пустым показался нам вдруг наш дом. Но, так или иначе, прошла эта неделя, и на Рождество они все вернулись, и Игорек прямо с порога бросился к нам с такой радостью, беспрестанно повторяя: «Баба! Деда! Баба! Деда!», что не только у меня, но и у Сергея Ивановича влажный блеск в глазах появился. И после Рождества вернулась наша жизнь к уже привычному для нас ритму.
Вскоре к нашим упражнениям мы с Игорьком и закаливание добавили. Сначала обтирание, потом обливание, а там и до короткого контрастного душа дошли. И что вы думаете – за всю зиму он больше ни разу не то, чтобы заболел, даже не чихнул! Сергей Иванович временами ворчал, что парню более активный образ жизни требуется, а потом решил и свою лепту в его оздоровление внести, хотя мне кажется, он скорее оттого дуться начал, что Игорек со мной больше времени проводил. Вот он и стал забирать его с собой на улицу – то снеговика во дворе лепить, то кормушки для птиц в саду строить, то дорожки перед домом и гаражом от снега расчищать. В дом после таких трудов они всегда возвращались довольные, голодные и с крепким румянцем во все щеки.
А там и весна пришла, и все зацвело, и птицы вернулись, и всякие жучки-паучки опять появились, и мы снова большую часть времени вне дома проводили. Игорек запоминал все больше и больше слов, и все лучше произносил их, и вскоре одних названий ему уже не хватало. Разные движения он больше звуками изображал – жужжал, если жук мимо пролетал, языком цокал и чирикал, если птица рядом на ветку садилась, а при виде машины и вовсе утробно рычать начинал. А когда по телевизору всяких животных видел, то довольно похоже их имитировал.
Но ему уже и описывать хотелось все, что на глаза попадалось. И начали мы с ним цвета учить, а также что бывает твердое, мягкое, острое и гладкое. С цветами этими он вообще меня замучил! Основные он очень быстро выучил, но ни за что не хотел верить, что небо и василек – одинаково синие. Особенно сложно мне приходилось в оранжерее. У меня много там всяких диковинных цветов росло, и уж когда они распустились… Пришлось мне названия разных оттенков вспоминать, а их у одного-то красного цвета – и алый, и розовый, и пурпурный, и бордовый!
А с Сергеем Ивановичем у них вообще однажды целый скандал из-за этих цветов случился. Как я потом выяснила, они решали, кто какую машинку будет в гостиной после ужина катать. Сергей Иванович сказал: «Зеленую», и когда Игорек принес ему ту, которая, по его мнению, соответствовала выбранному цвету, покачал головой.
– Да не эту зеленую, вон ту зеленую, – ткнул он пальцем в другую машинку.
– Не зиеная! – замотал головой Игорек.
– Зеленая! – настаивал на своем Сергей Иванович.
Так они пререкались несколько минут, пока Игорек не побежал на кухню и не потащил меня с собой в гостиную. Там он остановился возле непонятной машины и повелительно указал на нее пальцем.
– Зиеная? – спросил он, тревожно глядя на меня.
Я задумалась. Когда эти злополучные машины стояли рядом, отнести их к одному цвету просто язык не поворачивался. Глянув на грозно насупившегося Сергея Ивановича, я поняла, что нужно срочно изобретать новый цвет.
– Ну, не совсем зеленая, – осторожно произнесла я. – Скорее, зелено-оливковая.
– Да что ты парню голову морочишь! – рассердился Сергей Иванович. – Сейчас начнется мне еще – с перламутровым отливом! Зеленая она и есть – ну, разве что, защитного цвета.
– Не зиеная! – торжествующе воскликнул Игорек.
– Не зеленая, – подтвердила я. – Защитно-оливковая.
Игорек нахмурился, пожевал губами, пытаясь воспроизвести сложное название, но с третьего раза сдался – и так у них потом эта машина и называлась «Не-зеленая».
Чем больше слов он узнавал, тем сложнее было мне разнообразить его меню. Каждое новое блюдо он встречал крайне настороженно, а накормить его обманом, как других детей, было просто невозможно. Помню, подсунула я ему пару раз творог под видом мороженого – обиды было! До конца дня со мной не разговаривал, отворачивался. Правда, и когда он сам что-нибудь натворил, самым страшным наказанием для него было, если я вдруг делала вид, что не замечаю его. Не получив ответа на свой призыв, он стремительно бросался ко мне, обхватывал руками и начинал дергать во все стороны, испуганно заглядывая мне в глаза. Я тут же и отходила – сил у меня не было долго на него сердиться.
А вот в прятки он любил играть – вернее, когда с ним играли. Бывало, сядет под деревом и замрет, вверх глядя, пока из листвы птица не выпорхнет – а тогда уж и смеется, и в ладоши хлопает. Или прямо на землю ляжет, вытянется во весь рост, ручки под подбородок подложит и затаится – ждет, чтобы кузнечик откуда-то из травы выпрыгнул. А со мной и вовсе до смешного доходило – зайду в туалет, выхожу, а он под дверью, и глаза в пол лица, и радости, словно я с того света вернулась.
Хотя бывало, что и промахивался он, особенно в доме. Уставится в какую-то точку, затихнет – и нет, не в себя уходит, а словно взглядом подманивает того, кто там притаился. А откуда же тому взяться-то – вот он через пару минут и вздохнет, рукой махнет и чем-то другим займется. Вот, наверно, в такие моменты и началось – нафантазировал потом он себе барабашку своего. Но только это уже потом было…
